Генри Даттон встретил ее у двери.

— Прошу прощения, что пришла так рано.

Он покачал головой с приветливой улыбкой:

— Ничего страшного. Вы, очевидно, занятая женщина, так же как и я занятой мужчина… Хотите кофе, мисс Чандлер?

Поскольку она была на ногах с половины двенадцатого прошлого вечера, она кивнула, и он нажал кнопку переговорного устройства, заказывая кофе. Его принес молодой смуглый, прекрасно вышколенный человек, который обращался с серебряным подносом и эдвардианским кофейным сервизом тонкой работы безо всякого следа той заученной почтительности, которая была характерна для известных Катрин профессиональных дворецких. «Интересно», — подумала она, переводя взгляд снова на Даттона. По-своему симпатичный, русые волосы, светлые глаза… слишком светлые, подумала она. Бледно-голубые без теплоты. В серых слаксах, аккуратном синем спортивном жакете у него был тот же вид, что и у других профессиональных дельцов, которых она встречала: занятой, приглаженный, с тщательно отработанными отличными манерами.

Кофе был великолепный — Катрин всегда была своего рода знатоком, и месяцы питья бурды в конторе районной прокуратуры обострили ее восприятие. Он очень соответствовал всему облику комнаты, длинной, залитой солнцем, с только что побеленными стенами, богатой резьбой по дереву и панельной обшивкой, которая все еще сияла тщательно сохраняемой изначальной полировкой. Зелень на серванте — желтые звездчатые хризантемы и белые астры — явно стоили больше сотни долларов, хотя их цветы сейчас и завяли и их нужно было бы обрезать… Пространство самой комнаты, длиной почти сорок футов поперек фасада здания, было самодовольным и спокойным заявлением о цене комнаты.

Над мраморным камином на них смотрел портрет угрюмого мужчины лет за сорок. Художник явно старался придать своей модели величественный облик, запечатлевая каждую деталь гардероба и домашней обстановки с точностью прейскуранта, но его мастерство подвело его: рот мужчины выглядел как ловушка, его мелкую душу выдавали коварные жестокие глаза. Комплиментарность портрета была нулевой, но что касается сходства, оно было поразительным.

— Это отец мисс Чейз? — спросила она, и Даттон улыбнулся.

— Классический прохиндей, — сказал он, нотка восхищения в его голосе выдавала притворность этого осуждения, — в свое золотое время он помогал финансировать обе стороны испано-американской войны. Депрессия его не коснулась…

Движение в дальнем конце комнаты заставило его повернуть голову. Катрин увидела средних лет латиноамериканку в одежде медсестры, стоящую в дверях. Даттон сказал: «Извините», — и, поднявшись, пересек комнату, чтобы поговорить с ней. Потягивая кофе, Катрин наблюдала за ним — медсестра жестикулировала и кивала, как бы говоря «ничего страшного», Даттон качал головой. Наконец он положил руку на худенькую спину медсестры и проводил ее назад в просторы неизвестной комнаты.