— Если это позволит тебе не беспокоиться, могу заверить, что он не из КГБ.

— Тогда зачем все эти секреты? — Ее тоненькие брови сошлись у переносицы, а в серых глазах, устремленных на подругу, сквозило беспокойство — Я хочу сказать, что не умею хранить секреты.

— Я знаю, — ответила Катрин, — поверь мне, Эди, если бы я могла тебе все рассказать…

— Но ты не можешь это сделать. — В ее голосе звучало только деланное разочарование.

Катрин печально улыбнулась:

— Поверь мне на слово, ладно?

— Да ладно уж, верю я тебе, — вздохнула Эди, — лучше иди домой и как следует выспись. Это тебе совсем не помешает.

Но Катрин отрицательно покачала головой и надела переброшенный через руку жакет.

— Еще не могу, — тихо сказала она, — я должна еще зайти домой к моему другу.

Как и вчера, сегодняшний денек выдался по-настоящему весенним, солнце сияло вовсю, и, когда Катрин и Отец шли в начале Бродвея, минуя водовороты машин, солнце, выглядывавшее то и дело из-за набегавших облачков, играло на мокром асфальте веселыми зайчиками, а стекла автомобилей казались сплошным рядом зеркал. Мимо них проходили женщины в ярких весенних одеяниях, держа плащ на руке, а мужчины в строгих деловых костюмах не снимали рук с зонтов-тростей и озабоченно поглядывали на небо. Такси носились и протискивались между более солидными автомобилями. Поток воздуха от автобуса отбросил на тротуар рваную газету. Взгляд Катрин остановился на больших буквах заголовка:

ПРАВИТЕЛЬСТВО ГОТОВО ПЛАТИТЬ ЗА УТИЛИЗАЦИЮ ЯДЕРНЫХ ОТХОДОВ.

И ее слегка лукавый взор перешел на пожилого мужчину, идущего рядом с ней. Он по-прежнему был одет в двубортный твидовый костюм, смотрясь несколько старомодно в сером котелке, и совсем не походил на Эвридику, которая последовала было за песнью Орфея, но потом все-таки осталась в царстве мрака.

Они замедлили шаги у ступеней станции метро «Кэнал-стрит», первых ступеней, ведущих в Нижний мир.

— До свидания, — сказала она, соображая, что еще может сказать, а Отец задержался на ступенях, опираясь на трость обеими руками.

— До свидания, — сказал он наконец и, взглянув вверх, поймал ее взгляд. — Вы стали для меня больше чем другом. Я знаю, как вы рисковали, и признателен вам за это.

Эти слова, должно быть, нелегко дались ему. Она знала, что он горд своим лидерством над людьми, горд этим независимо от того, насколько эффективно его лидерство и сколько людей идет за ним… И еще она знала, что он не одобряет ее, вернее, не ее, а любовь Винсента к ней, любовь, которая заставляла его рисковать всякий раз, когда он потайными путями появлялся в ее доме, каждый вечер, который они проводили вместе на террасе, разговаривая, читая, слушая музыку, глядя, как небо над Нью-Йорком под утро меняет свой цвет; в ее взгляде он прочитал понимание и улыбнулся, благодарный ей за молчание.