— До свидания, — произнес он и было повернулся, чтобы вернуться в царство теней.

Катрин, поколебавшись, позвала его:

— Отец…

Он приостановился и повернулся к ней лицом. Мимо них проходили мужчины и женщины, их лица ничего не выражали, серые костюмы и модные платья, как дорогая броня, скрывали под собой их страхи, их любовь, их мечтания.

— Я только хотела, чтобы вы знали, — сказала она, — я никогда не причиню ему зла. Я люблю его. — В первый раз она сказала об этом другому человеку — и это был первый раз, тут же поняла она, когда рядом с ней был другой человек, с котором она могла говорить о Винсенте.

Отец слегка улыбнулся.

— Я знаю, — сказал он, и по тону его голоса она поняла, что он никогда в этом не сомневался. — И еще я знаю, что это только сделает его несчастным.

Все ночи, проведенные вместе на террасе, когда рука Винсента обнимала ее плечи… их ночные прогулки, рука в руке, по холодным аллеям парка… голос Винсента, читающий ей, и его туманный взор…

— Почему вы это говорите? — спросила она.

И он ответил с грустным пониманием:

— Потому что он еще и мужчина.

Глядя на старика, Катрин поймала себя на мысли — интересно, как он нашел путь вниз в самый первый раз, кто там открыл первую дверь перед ним, когда от него отвернулся весь мир и все двери Верхнего мира закрылись перед ним. После предательства, судебного разбирательства, безработицы и жизни на улицах письмо Маргарет должно было стать последним ударом. Неудивительно, что он хотел забыть все это.

Но песнь Орфея была песнью мира света. Эта песнь привела к ней Винсента, и Отец чересчур хорошо понимал боль, которая скрывалась под этой щемящей красотой. Но он еще понимал и то — и по его печали она увидела, что он это знает, — что основным мотивом этой песни была любовь, которую невозможно отвергнуть.

Он медленно повернулся и исчез, опускаясь среди спин прохожих, в темноте своей преисподней, оставив Катрин стоять, залитую светом ее мира.

Легонько вызванивали трубы, передавая во все стороны сообщения и ответы на них — звучала удивительная музыка Нижнего мира. Тишину больше ничто не нарушало, разве только почти неслышное посвистывание керосиновой лампы, стоявшей на восьмиугольном столе, да еще шуршание страниц книги, которую читал Винсент.

Винсент.

Маргарет Чейз смотрела на его профиль в свете лампы, странный плоский овал лица, скорее звериный, чем человеческий, на освещенные свечами ячменного цвета брови и волну жестких волос.

Приемный сын Джекоба.

Катрин рассказала ей про него, тщательно подбирая слова, готовя ее, чтобы она не испугалась, внезапно увидев его, — и в самом деле, подумала Маргарет, трудно было не испугаться, неожиданно встретившись с ним. Но после того, как она пришла в себя после своего наркотического сна и увидела свой особняк, полный полицейских, а Генри в наручниках…