Он подошел к ней, ужасаясь и сочувствуя тому, что она так долго носила в себе эту мысль:

— Маргарет…

Она покачала головой:

— Я знаю — это абсурд, но просто не могу перестать так думать.

— Маргарет, — сказал он, — я уже давным-давно простил это. Я давно не сержусь.

Он помолчал, держа ее руку своими сильными загрубевшими пальцами — она знала их такими нежными, не привыкшими к грубой работе, когда впервые встретила его, — и, глядя ей в лицо, пытался найти слова, которые смогли бы стереть из ее памяти чувство вины перед ним.

Наконец он произнес:

— Да, было время, когда горечь и жалость к самому себе переполняли меня. Но потом я встретил того, у кого были все поводы считать себя проклятым судьбой, наказанным — и тем не менее он принял данную ему жизнь с благодарностью и любовью.

— Винсент, — сказала Маргарет, вспоминая странное нечеловеческое лицо и представляя, как общество может обойтись с таким существом.

Джекоб кивнул.

— Да, Винсент, — мягко сказал он.

Замерев на мгновение, они обнялись, отчаянно и безнадежно, как будто он мог просто физически удержать ее рядом с собой, как будто, подобно Орфею, мог песней своей памяти сохранить ее на краю могилы. Потом он вздохнул и постарался изгнать эти мысли из своего сознания.

— Я буду скучать по тебе, Маргарет.

Она улыбнулась и осторожно освободилась из его рук:

— Пойдем, Джекоб. Давай погуляем еще немного.

Спустя неделю на небе сияла полная луна, окрашивая пробегавшие облачка сиянием цвета неземного серебра и сверкая на молодых листьях так, словно на них чуть раньше не пролился дождь, а просыпались только что отчеканенные монеты. В воздухе разливались запахи весны и дождя, луч света из комнаты Катрин бледным квадратом ложился на асфальт ее террасы и мерцал, как и лунный свет мерцал на шелках ее одежды. Тихий голос Винсента в темноте казался всего лишь частью прелести этой ночи.

— Маргарет сказала, что эти последние семь дней были самыми счастливыми в ее жизни.

Катрин вздохнула и прислонилась спиной к дверной раме, думая о фотографии, о той прекрасной девушке, об изможденном лице женщины, которое ей довелось увидеть, и о прошедших между этим годах.

— Как Отец? — спросила она, вспоминая седого старика, который попрощался с ней на ступенях метро, и о горькой мудрости его взгляда.