В ту ночь они спали в доспехах.

Пусть даже он и лжив, но ведь все это реально…

Пройас и Кайютас ехали бок о бок, раскачиваясь в седлах, окруженные каждый своей свитой. Отряды и колонны пехотинцев быстрым походным шагом двигались окрест. До самой фиолетовой дымки, окутавшей южный горизонт, простиралось море – бесконечная вереница темных волн, на гребнях которых виднелись сияющие нити – отблески утра. С севера, по правую руку, проступали сквозь вуаль Пелены идущие чередой на запад вершины Уроккаса – они казались всего лишь тенями гробниц. Жутковатые огни увенчивали их – мерцающие вспышки далекого колдовства. Могучий поток из людей, знамен и оружия затопил полоску суши между горами и морем – слава Трех Морей топтала землю боевыми сапогами, спешила со всей живостью уродившихся Мясом прямиком в челюсти Мяса большего.

Это должно быть реальным!

– Что тебя тревожит, дядя?

Пройас оделил удивительного сына своего господина и пророка долгим, тяжелым взглядом, а затем, не сказав ни слова, отвернулся.

Доверие, понимал он теперь, было лишь разновидностью блаженной слепоты. Сколько раз он раньше вот так ехал верхом? Сколько раз вел наивные души к очередной хитро измысленной погибели? В те времена он неизменно и истово верил в величайшую искусность, величайшую славу и, самое главное, в величайшую праведность своего дела. Он попросту знал – знал, что дело его верно, как ничто иное, и исполнял повеления твердой рукой.

Ныне же, даже сжав свои руки в кулаки, он едва мог унять их дрожь.

– Я не вижу так глубоко, как отец, – не унимался юноша, – но вижу достаточно, дядя.

Гнев внезапно обуял Пройаса.

– Красноречив уже тот факт, что ты сопровождаешь меня, – резко произнес он в ответ.

Кайютас не столько смотрел на него, сколько внимательно изучал его взглядом.

– Ты считаешь, что отец утратил веру в тебя?

Экзальт-генерал отвел глаза.

И почувствовал на себе ясный, насмешливый взор Кайютаса.

– Ты боишься, что сам потерял веру в отца.

Пройас знал Кайютаса с младенчества. Он провел с мальчишкой больше времени, чем с собственной женой, не говоря уж о детях. Имперский принц обучался военному делу под его командованием, изучая даже то, что, как считал Пройас, не стоило бы знать в столь нежном возрасте. Было невозможно, во всяком случае для такого человека, как он, лишить душу ребенка присущей ей невинности и чистоты и при этом не полюбить его.