– А как, по-вашему, это переносим мы? – спросила медсестра. – Вы, экземпляры, прибываете сюда, разговариваете, как самые обычные люди, а потом спускаетесь на Шайол. Там с вами происходят ужасные вещи. И станция на поверхности присылает наверх ваши части, снова и снова. Я могу десять раз увидеть вашу голову, быстрозамороженную и готовую к вскрытию, прежде чем истекут мои два года. Вам, заключенным, следует знать, как мы страдаем, – промурлыкала она, по-прежнему расслабленная и довольная под воздействием заряда удовольствия. – Вам следует умирать, как только вы попадаете на поверхность, и не мучить нас своими страданиями. Мы, знаете ли, слышим ваши крики. Они похожи на человеческие даже после того, как Шайол начинает трудиться над вами. Зачем вы это делаете? – Она глупо хихикнула. – Вы причиняете нам такую боль. Неудивительно, что девушка вроде меня вынуждена время от времени прибегать к дозе. Это настоящая сказка, и я ничего не имею против того, чтобы подготовить вас к отправке на Шайол. – Она проковыляла к его кровати. – Пожалуйста, снимите с меня шапочку. У меня не хватит силы воли, чтобы поднять руки.

Мерсер потянулся к шапочке и увидел, что его рука дрожит.

Он коснулся пальцами мягких волос медсестры под шапочкой. Попытался подцепить большим пальцем край шапочки, чтобы снять ее, и понял, что никогда не дотрагивался до столь очаровательной девушки. Почувствовал, что всегда любил ее – и всегда будет любить. Он снял с нее шапочку. Она выпрямилась и, пошатнувшись, ухватилась за стул. Закрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Минуту, – произнесла она нормальным голосом. – Минуту спустя я буду в вашем распоряжении. Возможность испытать такой заряд выпадает, лишь когда один из вас получает дозу, чтобы справиться с кожными проблемами.

Она повернулась к зеркалу, чтобы поправить волосы. Стоя спиной к нему, сказала:

– Надеюсь, я ничего не говорила про то, что внизу.

На Мерсере по-прежнему была шапочка. Он любил эту прекрасную девушку, которая надела на него шапочку. И был готов расплакаться при мысли, что она испытала такое же наслаждение, какое сейчас испытывал он. Ни за что на свете он не скажет ничего, что может причинить ей боль. Он был уверен, она хочет услышать, что ничего не говорила про «внизу» – не вела никаких речей про поверхность Шайол, – и потому тепло заверил ее:

– Вы ничего не говорили. Вообще ничего.

Она подошла к постели, наклонилась и поцеловала его в губы. Поцелуй был далеким, как боль: Мерсер ничего не почувствовал. Ниагара пульсирующего удовольствия, ревевшая в его голове, не оставляла места для других ощущений. Но ему понравилась доброта этого поступка. Мрачный, здравый уголок сознания шепнул Мерсеру, что, возможно, это был последний поцелуй женщины в его жизни, однако сейчас это не имело значения.