Мерсер удивился, затем понял, что чудесный, добрый даритель шапочки хотел обменяться с ним рукопожатием, и тоже поднял руку. Она была тяжелой, но счастливой.

Они пожали друг другу руки. Забавно ощущать рукопожатие сквозь двойной слой церебрального удовольствия и кожной боли, подумал Мерсер.

– Прощайте, мистер Мерсер, – сказал доктор. – Прощайте и спокойной вам ночи…

II

Перевалочный спутник был гостеприимным местом. Сотни последовавших часов напоминали долгий, странный сон.

Молодая медсестра еще дважды прокрадывалась в его палату, когда на нем была шапочка, чтобы надеть шапочку на себя. Были ванны, от которых все его тело загрубело. Под действием сильных местных обезболивающих ему выдрали зубы и заменили их протезами из нержавеющей стали. Его облучали ослепительным светом, который изгнал боль из кожи. Его ногти на руках и ногах подверглись специальной обработке и постепенно превратились в грозные когти. Однажды ночью он понял, что точит их об алюминиевый каркас кровати, и увидел глубокие царапины.

Его сознание никогда не прояснялось полностью.

Иногда ему казалось, будто он дома с матерью, будто он снова маленький и ему больно. Иногда, в шапочке, он смеялся в постели при мысли, что людей отправляли сюда в качестве наказания, хотя на самом деле здесь было так весело. Ни судов, ни допросов, ни судей. Кормили хорошо, но он об этом не задумывался; шапочка была лучше. Даже бодрствуя, он был сонным.

Наконец его в шапочке поместили в адиабатический кокон – одноместную ракету, которую можно было запустить с переправы на планету. Все его тело было закрыто, не считая лица.

В комнату вплыл доктор Вомакт.

– Вы сильны, Мерсер! – крикнул доктор. – Очень сильны! Вы меня слышите?

Мерсер кивнул.

– Мы желаем вам всего наилучшего, Мерсер. Что бы ни случилось, помните, что вы помогаете другим людям.

– Я могу взять с собой шапочку? – спросил Мерсер.

Вместо ответа доктор Вомакт сам снял с него шапочку. Два человека закрыли крышку кокона, оставив Мерсера в кромешной тьме. Его сознание начало проясняться, и он забился в своих оболочках.

Затем был гром и вкус крови.

Мерсер пришел в себя в очень холодном помещении – намного холоднее палат и операционных на спутнике. Кто-то осторожно клал его на стол.

Он открыл глаза.