Она промолчала. Потом, с трудом приподняв веки, попросила:

– Обними меня…

***

К рассвету Хаар был застлан низким черным дымом. Дворянский Берег полыхал. Чуть ли не весь город был испещрен кровавыми следами. Пахло гарью. Потаскушки разгуливали в серебряных дворянских украшениях, простолюдины при каждом удобном случае бряцали плохо оттертым, потемневшим от крови оружием. Разжились все, кроме самых пугливых.

В церквях догорали свечи, в проходах между скамьями стояли длинные лужи от нанесенного снега. Надолго должна была запомниться горожанам эта ночь с множеством мечущихся простоволосых женщин, звериными воплями, убийствами и голой неистовой Годивой на черном жеребце. Под дымной пеленой Цитадель казалась еще угрюмее, утренний ветер вяло шевелил спущенные в знак неблагополучия флаги.

Ниссагль до сих пор был в королевской опочивальне, и оттуда не доносилось ни звука. В битком набитой приемной, откуда челядь на горбу вынесла мебель, чтобы поместилось больше народу, его ждали гонцы с вестями о бесчинствах на Дворянском Берегу и личный секретарь примаса с подробным письменным донесением о том, что происходило в соборе. По углам безмолвствовали утомленные бдением медики, придворные сбились кучками, перешептываясь. Здесь собралась вся титулованная мелочь, присутствовали советники и секретари, но Раин, Раэннарт, канцлер Комес, Вельт, Абель Ган пропадали неведомо где, утихомиривая бурлящий город. За окнами день сменил ночь, – настроение у всех было подавленное. Что будет? Лээлин она вышвырнула и так кричала, что от собственного крика чуть не умерла. Врачей не зовут. Что будет? Что будет?

Ниссагль выглянул лишь после полудня. Подозвал кивком своего сервайрского секретаря, прошептал ему на ухо указания, привстав на цыпочки, а обычно заставлял подчиненных нагибаться. Секретарь кивнул, приложил руку к сердцу, протолкался через заполнившую покой толпу и исчез.

Через час стали собираться сильные – канцлер со своими легистами в отороченных куницей суконных капюшонах, мрачный, в закопченных латах Раэннарт. Боком, опасливо озираясь, вступил примас-настоятель Эйнвар, глаза у него были красные. Абель Ган суетливо теребил хвосты на своей шляпе. Он стоял в самом проходе, и его все толкали. Лицо у него было беспомощное.

Ниссагль, выглянув, поманил их рукой.

Они гуськом проследовали в полутемную опочивальню.

Беатрикс лежала высоко на подсунутых под спину подушках, дышала с клекотом, лицо осунулось, потемнело.

С замирающими сердцами все поклонились.

– Милые мои… – Она слабо улыбнулась, поворачивая к ним голову. Милые мои, послушайте… Я вас всех любила, кого больше, кого меньше… Не важно. Теперь вот ухожу… Править оставляю Гирша. Потом коронуете моего сына…