– Уходи…. – Кровь поблескивала в углах ее темного рта. Лицо у Беатрикс было землистого цвета, светлые волосы, отброшенные наверх подушки, напоминали гаснущий нимб. – Уходи же… – Она чуть качнула головой, уже не видя, только чувствуя его присутствие.

– Нет, – он сжал ее руку, – нет, ты меня не выгонишь. Я до конца буду с тобой.

В глазах Ниссагля стояли тусклые слезы, слишком тяжелые, чтобы пролиться. За окнами было серо. Казалось, она засыпала. Он застыл, ловя ее редкие вздохи.

… Она падала стремительнее, чем прежде, падала в бездну, в разверзающуюся бесконечную тьму, уже не по спирали, а отвесно, как камень… Она испытывала дикий, невероятный ужас, который, подобно леденящему ветру, пронизывал все ее существо, пресекая последние мысли.

Ниже, ниже уносило ее в черноту, в бездонную яму, края которой смыкались над головой, дно выпячивалось навстречу вязким бугром, и вдруг он, соприкоснувшись с ее телом, разорвался, и она увидела… увидела Его в истинном обличье… Он был распростерт во все стороны, как необозримая равнина, окутанная плотной мглой, сквозь которую ощущался леденящий взгляд множества зрачков. Все пространство пронизывали черные потоки ужаса, извергающиеся из невидимой, но осязаемой безъязыкой пасти. Здесь не было времени… она падала все ниже, ниже… и в какой-то миг осознала, что не упадет… все пространство было наполнено свистящими потоками холода, они пронизывали мозг, выдувая и вымораживая из сознания все, кроме ужаса, ужаса, ужаса… О, как ужасно было падать в эту бездну, никогда не долетая – не долетая – не долетая до дна. О, этот бесконечно повторяющийся кошмар!.. И в какой-то миг она осознала, что не упадет…

***

Гарью пахло еще долго. Флаги оставались спущенными и отражались в весенних лужах на лиловом бесснежном льду. Весна была мокрая, ветреная, с сизо сыреющими сугробами возле стен. Над рекой чернели пустые дома Дворянского Берега, на льду лежали плоты, на плотах кучами – тела убитых той ночью. Лед растает – поплывут плоты вниз по Вагернали, на страх речным Этарет – тем, кто из них еще жив остался.

Про королеву слышно было мало – болеет и болеет. Но это и по приспущенным флагам видно. Выздоровела бы – подняли бы флаги. Начали было некоторые людишки языки чесать, что, мол, сановники сами правят, смерть королевы скрыв, – их взяли прямиком в Цитадель и доказали им, что они не правы. Вернулись бедолаги и не стали молчать о том, что видели… Через два дня все кумушки Хаара схватились за сердце, жалея королеву…

Окна в ее покоях были занавешены. Ниссагль, будь его воля, скорей занавесил бы зеркала или вовсе их вынес. Но Беатрикс не разрешала. Едва начав вставать, медленно, по-старушечьи переступая, ходила и смотрела в них – в коричневой, как болотная вода, глубине ее встречало испещренное черными пятнами костлявое лицо с натекшими мешками под глазами, а сами-то глаза были тусклы, безразличны ко всему… Она отворачивалась, потом смотрела снова. Закрывалась руками, глядела сквозь растопыренные сизые пальцы. В душе перекатывалось что-то тяжкое, как ртуть. Вспомнился Эринто. Вот сейчас, сейчас бы сорвал он с нее маску. Как расширились бы его глаза, как задрожало бы дыхание… Бедняжка Эринто. Она еще в силах кого-то жалеть? Стало быть в силах, если ездила к Эзелю. В маске, конечно. Он лежал, глядя мимо нее, кусая губы. Тогда она сказала: