Серый свет утра лился в полуоткрытые окна, поэтому в смерть королевы не верилось. Умирают ночью, при свечах. Днем умереть нельзя. Черные глаза Эйнвара наполнялись слезами. Он едва отошел от искалеченного Эзеля. Теперь перед ним лежала умирающая Беатрикс, через силу глотая воздух. Лицо Комеса тоже было скорбным, но он скорее жалел о том, что со смертью Беатрикс будут похоронены его мечты о великом государстве. Раэннарт угрюмо понурился.

– Я вас всех люблю… Милые мои. – Ее глаза просили уйти, и они безмолвно вышли, только Гирш остался записывать ее последнюю волю. Потом он вынес бумагу, все расписались по кругу одним длинным щегольским пером павлина. Натопили красного воска, и Комес приложил печати. Потом вышли (Ниссагль последним с бумагой) из приемной в общую залу, где на них во все глаза уставились безмолвные придворные.

Он плотно, как створки склепа, закрыл за собой двери. Прислонился к ним, внезапно обессилев, поднес к глазам хвостатый от шнуров с печатями пергамент.

– Ее величество назначила меня правителем Эманда. Указ… – начал он глухим голосом. – Указ вступает в силу с ее смертью, и отменить его может либо сама ее величество, либо совершеннолетие ее наследника. – Он оглядел напряженные лица сановников и резко закончил:

– Вот все, что я могу вам сказать. Лучше будет, если вы разойдетесь по домам, господа, и будете ждать извещений, – затем повернулся и пропал за дверями, забрав с собой бумагу.

Сановники глядели друг на друга, на обступивших их медиков и придворных пустоплясов.

– Что такое? Что там происходит? Что с королевой?

– Она умирает! – воскликнул Эйнвар, скорбно глядя в потолок. Его звенящий южный акцент заставил присутствующих вздрогнуть. – Она очень плоха и не переживет этой ночи! – Никаких подробностей о состоянии королевы от него не добились, он только стенал и заламывал руки. Придворные загалдели, передвигаясь к Абелю Гану.

– Она действительно умирает? Не держите нас в неизвестности. – Ган страдальчески сморщился.

– А что ей остается? – Бледные шеи вытянулись из воротников навстречу его словам.

– Она так плоха?

– Хуже не бывает! – взвизгнул Ган, всплескивая обеими руками и разом теряя самообладание. – У нее лицо чернеет! Кости отовсюду выпирают, словно она неделю не ела, и говорит она еле-еле! – Он тоже запричитал, собравшиеся перешептывались, оборачиваясь друг к другу в поисках наиболее осведомленного о возможных будущих перестановках при дворе. Таковым сочли канцлера Комеса.

– Как вы полагаете, сиятельный канцлер, будет Ниссагль обладать серьезным влиянием? – Впереди всех очутился видный мужчина из тех, кто недавно и неизвестно за что получил дворянский титул. Под глазами у него были синие круги, свидетельствующие о том, что он не спит уже не одну ночь. Судя по всему, уходить он не собирался, надеясь первым выразить свое почтение новому правителю.