– Что ты тут делаешь, голая и почему все вооружены? Храм Божий, что бы ни случилось, всегда пребудет храмом Божьим. Это не казарма и не блудилище.

Годива дерзко прищурилась:

– Бог всех нас голыми сотворил, так что ты меня не стыди понапрасну. Погляди лучше. – Тут Эйнвар увидел то, что они принесли с собой, какую-то грязную циновку и на ней – окровавленное неподвижное тело в рваной одежде. – Погляди, мы нарочно его не прикончили! Привезли, чтобы он тебе молиться помогал. Двоих Бог скорее услышит.

«Примас да принц – любо-дорого!» – закричали уже несколько голосов.

– Принц? – Вопрос примаса потонул в громком улюлюканье.

– Он королеве смерти желал – вот и заставь его теперь за нее молиться!

– Принц?! – переспросил примас, но от стука древками в пол и грохота мечами о скамьи не услышал собственного голоса.

– Поставь его на колени, священнейший! А мы поглядим, как братец короля-блудодея молится за королеву! – Двое верзил схватили лежащего под локти и швырнули на пол к ногам Эйнвара. Примас отшатнулся. Раненый, казалось, был без сознания, однако на укол копья ответил стоном.

– Ишь как прикидывается! Встать! Встать на колени!

Примас, дрожа, прислонился к ограде и с ужасом смотрел, как истерзанная жертва, вздрагивая от уколов копий, поднимается на четвереньки, потом на колени…

– Они хотели его оскопить, – брызгая слюной, шептала ему на ухо Годива. Она плотоядно улыбалась, накручивая на палец жирную черную прядь. – Они вообще такое хотели… Как думаете, сколько монет мне отсыплют при дворе за то, что я его спасла?

– Я, я тебе отсыплю сколько хочешь, только прекрати, прекрати это немедленно! – Эйнвар едва сдержал крик ярости, узнав наконец в несчастном страдальце принца Эзеля. Приставив меч к горлу, принца заставляли читать молитву.

– Что вы с ним сделали?

– Он выбросился из окна. А может, его выбросили, не знаю. Сами понимаете, священнейший, на Дворянском Берегу такое творилось – ух! Сколько вы мне дадите-то?

– Убери своих!..

– Да прикрикните на них сами! Вы же служитель Бога! У вас лучше выйдет.

– Они, гляди, и меня так могут! – Эйнвар на собственной шкуре испытал однажды, что такое ярость южных городских восстаний, когда обозленный тираном город затворял ворота и превращался в ад.

– Не могут. – Годива отошла.

– Ладно, Годива! – Эйнвар до предела возвысил голос, перекрывая вой черни. – Люди добрые, идите с миром и не смущайте клир. Вы тут бесчинствуете, а мне еще за вас и за убиенных вами колени натирать. Бог порядок любит. А то с ним потом не расквитаешься. Идите с миром. – Он понизил голос: