Дым ходил синими клубами, от него першило в горле, щипало глаза. Примас Эйнвар молился, подложив под колени тонкую подушку с четырьмя кистями, навалившись грудью на резную оградку алтаря. Его стиснутые под подбородком руки давно посинели от холода, но он упорно шептал свою молитву, вперив сухие, невидящие от усталости глаза в синий полукупол над алтарем, откуда, верилось, вот-вот хлынет ослепительный свет и сойдет голубоглазый недотепа в сером плаще и с пухлой книжкой под мышкой, ну да, тот самый, который гладит по головам шлюх, словно напроказивших девчонок, спит с шелудивыми собаками и слезливо целует в уста прокаженных. Сойдет Он, спотыкаясь, по хрустальной лестнице, недоуменно уставится на голосящий псалмы клир в раззолоченных ризах, на примаса в черной с золотыми обручами митре: «Вот он я, пришел. Чего звали-то?» И все святые отцы стыдливо отведут глаза, и не потому, что так богато облачены, а потому, что он такой неказистый, и никто не додумается пасть ниц, кроме выживших из ума нищих старух и робких бедных подмастерьев, которыми в этот час полна вся огромная пышная церковь. Это они поналепили здесь на каждом шагу множество грошовых свечек и в перерывах между песнопениями шепчут скороговоркой путаные молитвы.

И перед этим сирым Богом он, примас, потупясь, отойдет в сторону, а говорить с Ним будут они, будут просить Господа, чтобы исцелил их королеву, как будто только в ее жизни и заключается все их счастье. «Пожалей, Господи! – закричал примас, исступленно вперившись в потолок. – Послабь в горести нашей, ибо Твои мы, и Тебе молимся, и в Тебя веруем, и другого у нас нет!»

Сзади вдруг громыхнули чугунные двери, и под сводами церкви раскатилось гулкое эхо. Эйнвар резко обернулся, мгновенно позабыв о Боге. К алтарю быстро приближалась возбужденная толпа, ощетинившаяся мечами и копьями, а впереди, звонко шлепая по полу босыми ногами, выступала черноволосая женщина. Полы ее алого плаща были связаны узлом за спиной, чтобы они ненароком не прикрыли ее наготу.

Вскинув голову, примас величаво сошел со ступеней алтаря. Его окружили, он видел красные ухмыляющиеся лица, блеск оскаленных зубов, всклокоченные волосы, рваные одежды. Над ухом хихикали площадные девки.

Нагая предводительница подошла к примасу вплотную, сложив руки под грудью с ярко-алыми, подкрашенными сосками.

– Ты – Годива! – узнал он и перестал бояться, хотя понять ничего не мог. Пение мешало ему, он с трудом удерживался, чтобы не приказать клиру замолчать.

– Да, это я, священнейший! – Женщина выпятила грудь и мотнула слипшимися волосами. Взгляд Эйнвара невольно скользнул по ее лоснящемуся желтому животу, ниже… Тотчас он стряхнул наваждение: