– Что там? – спросил Мэтью.

– Алистер, – ответила Корделия. – Он… просто хотел попрощаться.

Она откинулась на спинку сиденья, Мэтью потянул заводную рукоять, и «Форд» взревел. Когда они выезжали на улицу, Корделия вдруг подумала, что отец не отказался бы прокатиться в этой сверкающей механической карете.

Джеймс открыл глаза, щурясь на яркий свет. Если ему и снился сон, он ничего не помнил; к счастью, сегодня его не преследовали ни вопли, ни тьма, ни ненависть, ни видение сверкающего смертоносного клинка. Он оглядел себя: он был в одежде, помятой после сна. В комнате стоял жуткий холод, как на улице.

Дрожа, он обернулся и увидел, что окно приоткрыто на несколько дюймов.

Джеймс выругался и сел на постели. Вокруг него валялись куски веревки: видимо, каким-то образом ночью он освободился, но не помнил этого.

Он сполз с кровати, подошел к окну и протянул руку, чтобы опустить раму. Пора забить его гвоздями, рассеянно подумал он. И обмер.

На инее, покрывавшем подоконник, осталась странная отметина. Он несколько секунд пристально изучал ее. Кто мог нацарапать здесь этот знак?

Ужас сковал его тело, не давал ему двигаться, думать. В оцепенении он прокручивал в голове одну-единственную мысль. Во сне он шевелился. Он разрезал веревки. Он мог совершить что угодно. И этот символ на подоконнике…

Надо поговорить с Маргариткой. И только взявшись за ручку двери, Джеймс вспомнил, что ее нет дома. Она же осталась у матери. Его охватило непреодолимое желание немедленно ехать в Кенсингтон, умолять Корделию вернуться домой. Она жила здесь, здесь ее дом, она была его женой, принадлежала ему. Но нет, она не захочет его видеть, и он не имеет права обижаться на нее. Он был последним, кто разговаривал с ее отцом, и между ними произошла отвратительная ссора. Да и в чем он собирается ей признаться? В том, что Элиас погиб по его, Джеймса, вине? Что, возможно, именно его рука держала нож?

Кроме того, одному богу известно, что он натворил сегодня ночью.

Он почувствовал приступ тошноты. Надо пойти вниз, подумал он. Там остались книги, которые он привез из Института. Нужно взглянуть еще раз, чтобы убедиться в правильности догадки. Он накинул пиджак, сунул ноги в ботинки и сбежал по лестнице на первый этаж…

В дверь позвонили.

Джеймс не услышал шагов Эффи – наверное, она еще не вернулась. Молясь, чтобы это не оказались малознакомые люди с соболезнованиями, Джеймс открыл дверь. На крыльце стоял мальчишка-оборотень восьми-девяти лет; из-под поношенной фуражки торчали засаленные волосы, лицо было покрыто сажей.