– За что?

– Да как обычно, ни за что, – огрызнулся Монтроуз, и в груди вспыхнул гнев, убивая нежелание говорить. – Это было в День поминовения, в тысяча девятьсот двадцать первом. Дик Роуланд зашел в здание Дрексел в центре Талсы, чтобы воспользоваться туалетом для цветных на верхнем этаже. Споткнувшись, он неудачно упал на лифтершу, белую девушку по имени Сара Пейдж. Та заявила, что Роуланд к ней приставал.

– А на самом деле? – спросил Уинтроп.

Монтроуз с отвращением посмотрел на него.

– Приставать к белой девушке посреди людного здания в центре города? Он что, самоубийца?.. Но это никого не волновало. Она закричала, Дик побежал, а других доказательств вины не требовалось.

Его арестовали на следующее утро. Вечером в «Талса трибюн» появилась статья о «нападении»; авторы писали, что на девушке было порвано платье. Впоследствии они признались, что немного преувеличили, но поздно: как только газета попала в киоски, народ стал готовить расправу.

Шериф держал Дика Роуланда в камере окружного суда. К сумеркам туда подтянулась огромная толпа белых. Однако до негров, живших в районе Гринвуд, тоже дошли слухи о линчевании, и некоторые решили с оружием в руках остановить толпу. Среди них был мой отец. Я так и не успел узнать у него, что случилось, только потом услышал: кто-то из белых попытался отобрать у негра револьвер. Прозвучал выстрел, и началась война.

Негры были в меньшинстве, соотношение почти двадцать к одному. Поэтому те, кто пережил начало перестрелки, отступили к Гринвуду. Белые кинулись в погоню, по дороге решили набрать патронов и оружия. Стали вламываться в близлежащие магазины и ломбарды, хватали все, что гвоздями не приколочено.

Отец пришел домой в двенадцатом часу: рука рассечена, рукав рубашки залит кровью. Велел маме собираться и грузить все самое ценное в машину. Сам он снова уходил – помогать гринвудцам строить баррикады у железнодорожной насыпи, чтобы сдержать белых. Если что, мы должны быть готовы в любую минуту сорваться с места.

Мама не хотела его отпускать, но иного выхода не было.

– Они сейчас грабят своих же. Как думаешь, что они будут делать, когда прорвутся к нам?

Я попросился пойти с отцом на баррикады. В семь лет я считал себя большим и сильным. Отец, конечно же, ответил нет, а он из тех, кто дважды не повторяет. Однако я попробовал спорить, и тогда он ответил иначе. – Монтроуз наклонил голову и указал на шрам на левом виске. – Это от его кольца. Мой отец слыл грубым, бескомпромиссным и порой бывал жестоким, но он всегда рассчитывал свою силу. Он порол меня, не без этого, но ни разу еще не ранил. Да и в ту ночь не собирался. И только почувствовав, как у меня по щеке заструилась кровь, я понял, насколько он сам напуган. Насколько все действительно серьезно.