То был небольшой древний амфитеатр, найденный членами Безумной Галантереи совершенно случайно. Вероятно, его откопали некие археологи, работавшие под улицами святого города, однако, когда место нашли галантерейщики, оно пустовало уже много лет. Те неизвестные, кто нашёл его изначально, просто исчезли без следа, оставив своё имущество и бросив работу на полпути. После долгого изучения Галантерея сделала амфитеатр одним из своих тайных убежищ, которых много было разбросанно по миру.

Кельвин знал, где прятались монахи, наблюдавшие за подходами. Он знал, когда его заметили и позволил следить за собой. Убежище элрогиан становилось явным заранее, ибо внутри всегда горел огонь и отсветы его проникали наружу сквозь стены. По счастью огромная трещина в потолке искусственной каверны позволяла так безрассудно тратить воздух, намного труднее было добывать и спускать в катакомбы каменный уголь.

Одноглазый наёмник вошёл в амфитеатр, чувствуя встречный поток жара и вскоре оказался на трибунах. Вокруг расселись сотни мужчин и женщин, между ними двигались с кадилами монахи Звездопада, – обритые наголо, с татуировками красной звезды, тянущимися ото лба до затылка через всё темя. Внизу, на сцене, находился каменный алтарь.

Она была там, Верховная мать Самшит, ослепительно прекрасная в своей совершенной наготе. Непорочная дева восседала посреди бушующего пламени, её кожа цвета шоколада сверкала, яркие светло-серые глаза походили на алмазы, а белые волосы колыхались в потоках раскалённого воздуха. Жрица бога-дракона Элрога была неуязвима для жара, она пела молитвы, поглаживая копьё, лежавшее на широко разведённых коленях. Доргонмаур, или же Драконий Язык, – вот как звалось то копьё. По легенде оно принадлежало Саросу Грогану, первому Императору-дракону, обожествлённому, и названному Элрогом впоследствии.

Кельвин старался удаляться, когда элрогиане собирались на молитву. Он не желал лицезреть Самшит в наготе, хотя этот вожделенный образ и будоражила кровь долгими бессонными ночами. Наёмник испытывал к жрице нечто большее, нежели приземлённую страсть, это была любовь, истинная и чистая, даже взаимная… но несчастная. Как бы громко ни бились их сердца в унисон, она всегда будет принадлежать другому, – богу. Что же до Кельвина Сирли, он лишь смертный, чей удел страдать и изнемогать от тоски.

Ритуал подошёл к концу, завершилась молитвенная песнь и Верховная мать Самшит покинула горящий круг. Помощницы одели госпожу в парчу и атлас. Она двинулась прочь изящно и плавно как плывущий лебедь, и даже длинное копьё не портило образ.