– И вот он снова блюёт своей ненавистью, – перебила Тильнаваль.

– Умолкни, предательница!

– Закрой рот, изверг!

– Человеческая подстилка!

– Ручной пёс!

– Вы брат и сестра, – тихо молвил Оби, – если будете так себя вести, то я лишу вас света. Будет тяжело, но я сделаю это без мук совести, потому что и сам буду во мраке.

Долгое время из соседних камер доносилось лишь яростное сопение.

– Зачем всё это, Обадайя, сын человеческий? – спросила Тильнаваль наконец. – Зачем ты всё это делаешь, чудотворец? Ужели не можешь выйти отсюда? Освободиться и воспарить… как я хотела бы.

Он пошевелил пальцами, которых уже почти не чувствовал. Перед глазами стоял день грядущий, когда его приговорят, а затем следующий, когда разгорится пламя. Дальше ничего не разобрать, лишь оранжевая буря, гнев стихии, боль и забвение. Таков путь мессии, который нужно проделать.

– Ради них, – выдохнул юноша надтреснутым голосом, – ради всех живых. Ради людей и нелюдей. Ради памяти мёртвых и надежд ещё не рождённых. Ради светил ночных и дневных. Ради пения птиц и всходящих колосьев. Ради сладости мёда и родниковой воды. Ради шума городов и зелёных чащ. Ради блеска снега в ясный день и пугающей свободы простора морского. Ради всего, что в Валемаре живёт и цветёт, ради всего, что достойно любви, ради друзей и родных…

– Ты ведь, – прошептал Бельфагрон из своей камеры без обычной злобы, – не хочешь умирать, человек? Ты безумно любишь жизнь и боишься смерти.

Обадайя сглотнул ком в горле и слёзы покатились по его грязным щекам.

– Что ж, я прожил тысячи лет, и всё равно чувствую то же, что и человеческий ребёнок. Ирония!

* * *

Остаток времени до рассвета шестого иершема они не разговаривали. Обадайя размышлял, пока мотылёк порхал под низким потолком.

Во время заседания трибунала что-то произошло, что-то странное, непонятное, и очень болезненное для всякого близкого к Господу человека. Простые верующие вряд ли заметили, однако, такие гиганты как брат Себастьян содрогнулись. Обадайя тоже перенёс удар, его сердце в те минуты будто оказалось в хватке пальцев раскалённого железа. Боль, страх и отчаяние захлестнули рассудок. Это не походило ни на что, испытанное им прежде, это… пришло свыше. Где-то в Астергаце произошло нечто настолько ужасное, что Небеса дрогнули и все, связанные с ними, дрогнули тоже.

Утром за ним пришли, заковали и повели обратно. Онемевшее тело плохо слушалось, но делало за шагом шаг, Обадайя двигался навстречу неизбежному. Теперь в комнате было светлее, восход красил стены в тёплый оранжевый цвет, и тёмные одеяния клириков казались странными в такое радостное утро.