– Кажется, да, – слабо улыбнулся Обадайя.

– Тебя пытали?

– О, нет. Эти богобоязненные люди только задавали мне вопросы, пока Великий Инвестигатор ни почувствовал себя дурно.

– Ты его заколдовал?

– Нет, что ты. Я никогда не колдую.

– Значит, просто довёл его своими душеспасительными речами?

Его улыбка стала шире.

– Нет.

Помолчали немного.

– А как ваши дела, Бельфагрон? Саутамар?

– Heen tua oyun arche, guel’va.

– О, это какое-то древнее эльфийское заклинание?

– Да, но здесь у него нет магической силы, увы, – проворчал эльф.

Помолчали ещё немного.

– Чего они хотят от тебя? – спросила Тильнаваль.

– Хотят правды. Я даю им её.

– И?

– Они боятся меня всё сильнее, – признал Обадайя с грустью. – Но можно ли их винить?

– Разумеется, можно! Эти… чудовища… они…

– Все мы поражены недоверием, Тильнаваль, не верим друг другу, видим в ближнем врага, оттого и страх, оттого и злоба, и тоска, и одиночество. Церковь должна искоренять сии пороки, но сама она поражена ими. Это плохо, очень плохо. Такая Церковь не выстоит под ударами грядущего, а если не она, то и никто другой тоже.