– П… по… понятен ли тебе твой приговор?

Приставы напряглись, готовые немедленно надеть кляп, если приговорённый преступник попробует выкрикнуть какое-нибудь проклятье.

– Да.

– Желаешь ли сказать последнее слово?

– Благослови тебя Господь, дитя, – мягко улыбнулся Обадайя.

///

Он открыл глаза и увидел мир иначе.

Майрон восседал на каменном алтаре посреди огня. Пламя охватывало его тёплыми потоками, не причиняя вреда, наоборот, очищая и освежая измученное тело. Рядом с алтарём из горящих углей торчало копьё, носившее имя Доргонмаур. Оно было раскалено и звенело, пело на языке, которого не знал никто в целом мире, но некоторые могли понимать.

Вне пламени молились люди, а ближе всех к алтарю на коленях сидела женщина. Её голова была запрокинута, руки разведены и опущены вниз под углом, отчего жрица походила на взлетающую птицу. Майрону открылась пара прелестнейших грудей с маленькими тёмными сосцами, плоский тренированный живот, аккуратный пупок и белый треугольник под ним.

Верующие молились горячо, истово… из последних сил, ведь прошло много часов. Пробуждение задремавшего бога наконец было замечено и песнь плавно сошла на нет. Верховная мать Самшит протянула к нему руки и спросила громко:

– Что ты чувствуешь?

Майрон задумался. Слова остались, но успокоились и больше не мучили дух; отдав страдания копью, он получил от оружия историю, обрывочную и неполную, но достаточно связную, чтобы понять происшедшее. В Майроне словно появились две схожие, но не одинаковые сущности: одна знала Верховную мать Самшит и через что та прошла по пути в Астергаце; другая думала лишь о том, что пришла в этот город за блудным учеником.

Майрон вырвал копьё из углей, поднял его над головой и провозгласил:

– Горячее и лёгкое!

Рёв восторга накрыл его, верующие получили самый вожделенный подарок. Доргонмаур тонко пел в ответ и голос копья разносился по амфитеатру, касаясь каждой души.

«Так правильно,» – осознал Майрон, – «так и должно быть».