///

Заседание высокого трибунала Инвестигации прервалось почти полчаса назад, когда Божий Обвинитель упал вдруг и забился в конвульсиях. Драгоценный посох Глецимакс валялся поодаль, пока брат Себастьян корчился, исходил пеной и вопил фрагменты Откровений. Присутствовавшие запаниковали, многие бросились к дверям, другие прятались под столы либо ложились на пол.

Лишь один сохранял зримое спокойствие, – архидиакон Святого Престола. Кардинал Сфорана, сидел в кресле безупречно прямой, полуприкрытые глаза следили за юношей, прикованным к скамье подсудимых, усталый, но ясный рассудок пытался решить загадку: «кто ты таков, Обадайя из Ривена?»

Когда брат Себастьян упал, приставы сразу же закрыли обвиняемому рот ремешком-кляпом; они были прекрасно обучены. Вот самозваный мессия, новый Молотодержец, сидит и смотрит на страдающего брата Себастьяна. Что у него в глазах? Это слёзы?

Обадайя повернул голову и посмотрел прямо на Лодовико, князь Церкви, обычно твёрдый как гранит, не выдержал этого взгляда более двух ударов сердца. Он медленно поднялся и пошёл сквозь творящийся хаос прямиком к Великому Инвестигатору. В любой миг, если полотно с лица старика откинется и тот откроет глаза, всякий увиденный обратится пеплом.

Кардинал навалился на монаха, замкнул его руки между своими прижатыми к полу коленями и ступнями, и прижал грязную ткань к лицу, чувствуя на пальцах слюну.

– Целителей сюда, – приказал он тихо, но слова разнеслись в наступившей тишине как рёв прибоя, – фра Себастиану требуется настоящий отдых, со дня прибытия он так по-настоящему и не выспался. Заседание продолжится завтра.

Обадайю отковали от скамьи. Три дюжих стража, один из которых целился юноше в спину из пистолета, повели его. Также их сопровождал монах-петрианец, опытный магоборец, который читал молитвы от чародейства. В глубоком подземелье не было света, тесные каменные мешки заполнял мрак, а двери были откованы из керберита, как и оружие надзирателей. Его ввели в камеру при свете факела, приковали к настенным колодкам за запястья и горло, лишь после чего сняли цепи. В таком положении он мог только сидеть на холодном камне едва ли не кобчиком, с нарастающей болью во всём позвоночнике и онемением членов. Иного малефикам Инвестигация не предлагала.

Конвоиры ушли, оставив его в тишине и сырости, но зато в темноте он пробыл недолго. Мановением пальца Обадайя создал светящегося мотылька, затем ещё двух, которые вылетели через решётку.

– Здравствуй, Тильнаваль, как ты себя чувствуешь? – спросил юноша.

– Я жива, – крылья мотылька затрепетали, – а ты?