– Госпожа моя! – Кельвин, который едва мог стоять на ногах сам, подхватил деву и сжал зубы, чтобы не застонать.
Прогрохотало, – пушечное ядро врезалось Пламерождённому в грудь, сминая рёбра. Эта порода могла оправиться от большинства ран, однако, без основы жизни, – кристалла, – гигант погиб.
– Довольно с вас безумствовать! Надо бежать! – крикнул наёмник, понимая, что уже слишком поздно.
– Некуда бежать, негде спасаться. Кара Господня настигнет всех, настигнет каждого.
Этот хриплый старческий голос перекрыл прочие звуки, он не был громким, но слышался, невзирая на бой Габриэля Благовестника.
– Солдаты, стойте.
– Гвардия, на месте стой! – взревел офицер.
Подкованные сапоги дважды громыхнули оземь и наступление остановилось. Пожжённая, и истерзанная, Стража Престола воссоздала идеальные шеренги в ожидании новых приказов. Среди начищенных кирас и одинаковых мундиров шаркала, опираясь на посох, фигура. У неё не было лица, а каждое движение сопровождал звон металла.
– Вы будете покараны за то, что содеяли. Осквернители, богохульники, выродки. Все вы познаете гнев Божий сегодня.
Согбенный тощий старик приближался, и каждый раз, когда он опускал посох на брусчатку, раздавался громкий лязг.
– Помогите мне выпрямиться, Кельвин, пожалуйста.
Наёмник знал, кто идёт к ним, и видел, что Самшит предельно слаба. Она еле держалась в сознании, ресницы-опахала трепетали, светло-серые глаза едва не закатывались. Ещё чуть-чуть, ещё несколько ударов сердца, и она станет совершенно беззащитна. Амлотиане убьют её. После всего, через что Самшит прошла, после всего, что пережила ради своей веры, такой исход был слишком несправедлив.
– Простите, госпожа моя, но вы сделали всё, что могли, а теперь я сделаю всё, что могу.
Поцелуй был нежным, очень мягким и совершенно невинным. Одноглазый наёмник уложил деву подле её бога, такого же безразличного к смертным, как и все иные, с трудом выпрямился и достал из-за спины третий меч. Великий Инвестигатор приближался, лязгая и звеня, трудно было поверить, что в такой чахлой оболочке таилась мощь, вселявшая ужас в западный мир.
– Ни шагу дальше, святой отец!
– Пади прахом пред гневом Господним!
Когда тощая рука потянулась задрать ткань, Кельвин ринулся. Боль в израненных ногах была поистине страшной, каждая кость, мышца, связка и сосуд вопили о неизбежном, однако, он двигался. Рывок в одну сторону, мгновенный рывок в другую, мир вспыхивает ослепительным светом, жар тысячи горнов испаряет пот с кожи, но старик слишком заторможен, а наёмник движется как в молодости, как во времена расцвета, когда не знал болезней и усталости. Он помолодел ради