Дракон Нерождённый повёл шуйцей, – копьё влетело в неё и запело высокую чистую ноту, бог во плоти размахнулся и метнул оружие в сторону собора. Оно пробило врата насквозь, а через миг величайший из храмов западного мира пал. Огонь вырвался из окон, напрочь обрушил створки, часть стен, а всё остальное горело так жарко, что исчезало как снег в горниле. Дракон Нерождённый повёл шуйцей вновь, – божественное оружие появилось меж пальцев, послушное, верное, полное мощи.

Он заметил на брусчатке Пламень Гнева, повёл десницей, и меч лязгнул о бронзовые пальцы. Теперь они повиновались хозяину безо всяких чар, ведь он был бог, и он приказывал металлу слушаться. Гнев потёк в оружие через рукоять, кристалл аловит произвёл длинный стержень белого света.

– БОЛЬШЕ МИРА ГНЕВ МОЙ, – пророкотал Дракон Нерождённый, и превратился в росчерк неуловимо быстрого света.

Несколько ударов сердца он метался среди папских гвардейцев и разрубал их на части. Запах горелого мяса пробудил в боге аппетит, но слишком слабый, чтобы отвлечь от мести. Гигант вернулся к потухшему кострищу, посмотрел на обугленные останки и… отвернулся. Затем он сорвал с брата Себастьяна полотняную завесу, испепеляющий свет ударил в лицо, но бог лишь поморщился, взял монаха за голову, повернул боком и приблизил ухо к пасти.

– КОГДА-ТО Я ЛЮБИЛ ТЕБЯ, БЛАГОДАРИЛ ТЕБЯ, УПОВАЛ НА ТЕБЯ. УМОЛЯЛ О ПРОЩЕНИИ. ЗА ВСЕ ГРЕХИ Я БЫЛ ГОТОВ ОТВЕТИТЬ САМ, ЛИБО ИСКУПИТЬ ИХ ПО ТВОЕЙ ВОЛИ И МИЛОСТИ. НО ТЫ УБИЛ МОЕГО СЫНА, И ТЕПЕРЬ САМ БУДЕШЬ УМОЛЯТЬ МЕНЯ. ОДНА ВОЗМОЖНОСТЬ. СЕЙЧАС.

Великий Инвестигатор беспомощно болтался в руке гиганта, он испытывал боль и гнев, но не страх! Только гнев праведный! Выплёвывая ниточки кровавой слюны Пёс Псов Господних прошипел:

– Анафема – имя тебе! Будешь сокрушён гневом истинного…

– Я УСЛЫШАЛ. СМОТРИ ЖЕ: ТЫ УБИЛ МОЁ ДИТЯ, А Я УБЬЮ ТВОИХ ДЕТЕЙ.

Голова брата Себастьяна лопнула в когтистых пальцах и труп рухнул со звоном среди пепла и грязи. Живой бог переступил через служанку и отправился в город.

///

Когда Доргон-Ругалор покинул Соборную площадь, на неё пришёл некто незваный и нежданный. Его фигура поднялась из сора, из пепла и золы, обрела завидную стать и тёмные одежды. Он без особой радости носил имя Агларемнон, был князем Пекла и падшим ангелом Господним. Могущественный дух преисподней никогда не открывал глаз, а верх его черепа был сколот словно пустая яичная скорлупка, и наружу вырывалось синее пламя.

Заложив могучие руки за спину, Агларемнон шёл, словно плыл чуть над поверхностью земли; рассматривал дело рук своих. Он скромно улыбался хотя внутри ликовал, – сердце Амлотианства будет почти полностью разрушено к утру: десятки тысяч верующих погибнут, пожар поглотит четверть города ещё до вечера, а ночью его языки оближут все небеса и Астергаце никогда больше не станет прежним. Однако же всё это своего рода побочный эффект, а не сама цель. Главное здесь, вот оно, лежит обугленное и жалкое.