Кровавая жажда требовала мчать вперед, рубить, колоть, рвать на части. Но попусту лечь, напоровшись на колья рогаток, дать заколоть себя штыком какого-то грязного франка… Всадники сдали назад, спеша отступить за линию огня, попятились, в толкотне давя своих и оставляя перед французскими позициями убитых и раненых. Стоны несчастных, ржание умирающих лошадей, гортанные кличи наполнили раскаленный воздух. Вот сейчас упоенные легкой победой гяуры двинутся вперед, опрокинут собственные рогатки, потеряют жесткий, ощетинившийся, точно кактус, строй, и тогда… Тогда им не скрыться от острых сабель гордых мамелюков. Но… неверные стояли, точно сам шайтан вылепил их воинство из глины и поставил в этой узкой, будто горлышко кувшина, теснине.

Это было немыслимое коварство! Но если эти грязные поедатели свинины рассчитывали, что все кончится так быстро и легко, они глубоко просчитались! Еще минута, и армия мамелюков скрылась в облаках пыли, замышляя новый маневр. Конечно, от внимательных глаз пришедших за добычей не укрылась ошибка самоуверенных франков. Для того чтобы увеличить число стрелков, они выдвинули вперед три каре, оставив одно позади в качестве резерва. И это имея на фланге гряду холмов, покрытых пальмовыми рощами!

Сейчас, покуда в пыли и дыму не видны перестроения армии, отряды двух из шести беев нанесут удар между этими холмами, атакуют во фланг, смешают замерший в ожидании новой фронтальной атаки строй, прижмут французов к старому заболоченному каналу, прикрывающему их правый фланг. Тогда и сам шайтан со всеми его слугами и прислужниками не спасет от свирепой расправы несговорчивого Абу Омара вместе с его мерзкими союзниками!

Всем был хорош этот план. Неудивительно, что Бонапарту он пришел в голову за двое суток до сражения. И теперь, если бы препирающиеся между собой, кому начинать обходной маневр, беи смогли заглянуть на противоположные склоны пригорков, они бы увидели солдат маленького гасконца Жана Ланна, затаскивающих канатами орудия на гребни холмов. Сам Храбрейший из храбрых, в ярко расшитом генеральском мундире, с неизменной виргинской сигарой в зубах и стеком в руке, время от времени насмешками подгонял взопревших бойцов и самолично хватался за лямку. От этого у силачей-гренадеров немедля перехватывало первое дыхание и открывалось второе.

А когда с этим было покончено, вдали, вне прямой видимости французского войска, из распадка между холмами, точно змея из норы, высунулась голова каравана. Груженные мешками верблюды выступали чинно и неспешно, будто и не содрогалась рядом земля от залпов и слитного грохота копыт. Кто-то из мамелюков заметил неведомо откуда взявшихся груженых верблюдов и мулов и скомандовал длинному, точно жердь, караван-баши остановиться.