— Насколько мне известно, ваш далекий предок не был склонен к пустым россказням.

— Но он мог преувеличить для красного словца или что-то неверно истолковать.

— Я не читал его записок.

— Еще бы, они хранились в замке Артаньян. Но согласитесь, ответ уклончивый.

— А зачем вы задаете вопросы, на которые я не могу ответить прямо?

— Месье, поймите меня верно. Я не намерен выпытать у вас рецепт эликсира бессмертия или еще какие-нибудь диковины. Но если вдруг во Франции объявляются люди, числившиеся умершими лет эдак двести тому назад, и при этом они заняты поисками единственного прямого наследника французского королевского дома, это само по себе представляется чудом. Однако что же значит это чудо? Тогда, после ночи святого Варфоломея, в Париже Шарль де Бомон принял на себя крест своего брата-близнеца, короля Генриха Наваррского, и тем самым спас для него честь, корону, а может, и жизнь. А здесь, теперь?

Я задумался, что ответить моему наблюдательному собеседнику. Окажись на моем месте кто-либо из разработчиков, он бы тут же разложил все по полочкам, объяснил с диаграммами и рядами цифр в руках, как агрессивная революционная Франция, стремящаяся расширить свое влияние, довела остальную Европу до кипения. И что теперь как минимум три империи, не считая разнообразных королевств, спят и видят, как бы выжечь каленым железом даже память о революции.

Конечно, можно надеяться, что плетущиеся в обозе завоевателей братья казненного монарха предъявят свои права на трон. Но, как показывает история, пусти англичан с германцами во французские угодья — и от державы, собранной Генрихом IV, останется пара огородов, да и то если звезды в небе удачно встанут. А прибавить сюда Италию, только-только умывшуюся кровью, да Испанию, всегда готовую оторвать кусок у разъевшегося соседа… Одним словом, война даже за «французское наследство» может стать очередной столетней, но только на этот раз с куда большими жертвами.

Возможен и другой вариант — тот, о котором мечтал расстрига-епископ Шарль Морис де Талейран. Карманный монарх на восстановленном троне, и вся Европа, как огромная тарелка, — на столе бывшего преосвященства.

Конечно, можно довериться гению Наполеона. Учитывая его способности, можно было не сомневаться: если судьба оставит его в живых, он вернется из Египта и захватит власть. Но это очередные сотни тысяч убитых, опять разрушенная Европа, сожженные города России — слишком высокая цена для удовлетворения амбиций даже первейшего из гениев.

Как я мог объяснить этому человеку, на каком перепутье стоит нынче Франция? По сути, всякий выбор вел в бездну, разница была лишь в том, какой пейзаж открывался из конечной точки.