— Я пришел сюда, чтобы помочь вам. — Мои слова прозвучали глуховато и, пожалуй, неубедительно. Во всяком случае, де Батц недоуменно хмыкнул:

— Помочь? Забавно. Но почему не тогда, когда во главе пяти сотен верных дворян я хотел отбить короля Людовика в день казни? Мне так и не удалось выяснить имени предателя, но всех наших арестовали в тот самый день на рассвете, и когда я на площади крикнул: «Вперед, за короля!» — никто не ответил мне. Слава богу, свист и улюлюканье заглушили клич. Я чудом выбрался из толпы, жаждущей крови.

Почему не тогда, когда я пытался освободить нашу благородную королеву, да отсохнут руки у того, кто осмелился отрубить голову этой замечательной женщине? Я видел, как она вела себя в суде, когда никчемные твари в трехцветных лентах, точно быки на майской ярмарке, обвиняли ее в таких омерзительных гнусностях, что наш дофин, услышав столь низкую клевету, онемел от потрясения. Она была истинной королевой, и одного взгляда на нее, истерзанную, замученную низкой мстительностью ревнителей братства и справедливости, было довольно, чтобы понять, кто в зале суда истинный человек, а кто — одичавший пес, возомнивший себя вершителем судеб. Вся эта революционная мразь от осознания собственной никчемности ерзала на стульях так, что едва не протерла их насквозь!

Почему теперь, месье, когда мне удалось похитить его высочество из Тампля под носом у тюремщиков, когда он находится в безопасности? Почему, ответьте же?! Насколько мне известно, за последние недели вас арестовывали несколько раз, а затем выпускали как ни в чем не бывало. Уж не знаю, сложно ли докопаться, что вы не барон де Вержен, но то, что вы не Виктор Арно, выяснить легче легкого. Однако те, кто по роду службы обязан этим заниматься, почему-то закрывают глаза на эти маленькие несоответствия. Как я, барон Жан де Батц, почти десять лет проведший в непрерывной борьбе с лазутчиками и полицейскими ищейками, могу довериться вам? Кто вы? Зачем вы здесь? Я желаю вам поверить, месье, всей душой желаю, однако сами видите, что-то не складывается.

В этот момент дверь комнаты отворилась, и вошел худощавый голубоглазый мальчик. Длинные светлые волосы его были забраны в гессенский хвост. Он поглядел на меня опасливо и печально. Слово «печаль» было первым, что приходило на ум при виде его. Я, как и наставлял провожатый, склонил голову, пряча лицо под капюшоном. Мальчик постоял, затем подошел к де Батцу и боязливо прижался к его плечу.

— Не стоит волноваться, — проговорил гасконец. — Этот человек не желает вам зла. Я скоро вернусь. Мы еще немного поговорим, и я приду.