Не тут-то было! Оценив неожиданное опасное соседство, тот заорал, замахал руками, заставляя корабли пустыни резко изменить курс. Задумчивые, как античные философы, дромадеры начали совершать маневр, всем своим видом давая понять, что в глубине души они совершенно не согласны с людским произволом. Раздались выстрелы. Пущенная чьей-то ловкой рукой пуля ударила в один из мешков, и из дыры на землю посыпались золотым дождем монеты. Не обращая внимания на потери, караванщик гнал испуганных животных обратно в распадок. А вслед ему, уже не слыша команд, неслась лавина всадников в ярких тюрбанах, вращая над головой саблями, точно пропеллерами, видимо надеясь этим ускорить погоню.

— Маманя дорогая! — Лис вскочил в седло арабчака. — Неужто вас в медресе не учат, что брать чужое фатально для здоровья?

Между тем толпа преследователей уже втянулась в ложбину между холмов и не остановилась даже тогда, когда над их головами взвыли сигнальные рожки, приказывая батареям открыть огонь. Лишь залпы картечи в упор заставили одуматься тех, кто еще мог соображать. Когда вдруг орудия смолкли, остатки запертого между крутыми склонами войска с ужасом осознали, что с фронта их атакует конница Мурад-бея, с тыла — гяуры Мюрата, а на гребнях холмов в тени пальм расположились гренадеры под командованием какого-то расфуфыренного, как на свадьбу, генерала с сигарой в зубах. И вот теперь они разят клинками и расстреливают храбрых воинов Аллаха на выбор, точно кроликов в садке…

Вечером того же дня сдался в плен старый Исмаил-бей из Суэца. Он молча протянул своему александрийскому собрату кожаный мешок с пятью отсеченными головами недавних союзников, таких же беев, как он сам.

— Ты убил их? — ужаснувшись подарку, спросил Абу Омар.

— Они сами убили друг друга, когда прослышали, что ты подкупил одного из них. Они и их люди полегли все до единого, я лишь отрубил головы.

— Но как ты выжил сам?

— Есть храбрые воины и есть живые, — поглаживая длинную седую бороду, вздохнул Исмаил-бей. — Как видишь, я живой…

* * *

Я возвращался в монастырь в сумбуре чувств. Разговор с Жаном де Батцем выбил меня из колеи, и немудрено. За кого бы он ни принимал меня сегодня — за посланника роялистов, за шпиона Директории, — это были адекватно воспринимаемые роли в разворачивающейся вокруг кровавой драме. Но теперь в глазах барона я был одним из вечно живущих, словно прославленные граф Сен-Жермен или Калиостро. Я вспомнил наши встречи с Великим Коптом[59]. Пожалуй, Лис с его артистизмом смог бы обыграть подобный образ с легкостью, но для меня все это торжественное надувание щек и распускание павлиньего хвоста было чересчур. Что и говорить, де Батцу следовало хорошенько все обдумать, прежде чем прийти к какому-то решению.