Но когда Дан проходил мимо ящиков, его дернули за ногу, повалив на подстилку из сена. Протектор мигом обернулся и недоуменно уставился в дуло ружья. В ту же секунду ему надавили на грудь грязным сапогом.

– Вы кто такие и что тут забыли? – раздался девичий, но безусловно суровый голос.

Протектор с трудом оторвал взгляд от оружия и перевел его на девушку. Она была одета в сине-коричневое платье, запачканное от работы. Светлые волосы убраны платком. Как же чертовски странно смотрелось ружье в ее руках. Оно не сочеталось с ее кажущейся хрупкостью. И в то же время, если брать во внимание ее грозное выражение лица, все вставало на места. Она не блефовала и не боялась. Серьезности ей было не занимать.

– Так ты меня запомнила? – почти удовлетворенно констатировал Дан. – Как тебя зовут?

Вместо ответа девушка стиснула челюсти и практически ткнула дулом ему в нос.

– Спрошу еще раз…

– Ханна! – раздался позади тонкий голос. В проходе уже столпилось несколько детей. – Что ты там делаешь? Мама хочет тебя видеть!

– Ида, позови отца! – скомандовала Ханна, не отрывая предупредительного взора от Дана. – Скажи, что к нам опять вломились.

– Где?!

Тут девушка нахмурилась.

– Прямо перед тобой! Ты что, не видишь?

Как Дан и предполагал, объяснения с новичком затянулись. Но в этот раз он почему-то был даже рад. Естественно, Ханна уходить не хотела. Уже в двадцать лет она заменяла всему десятку братьев и сестер мать – та тяжело болела и почти не вставала с кровати. Лишь настойчивые заверения, что семье помогут адъюты, а из Соларума еще и пришлют деньги, заставили Ханну пойти на уступки.

Сначала она думала, что идет только посмотреть – и все ради семьи. А потом осталась в Соларуме навсегда. Как и все мы, очарованная увиденным. Дан был рядом. Он не стал ее наставником, но многое ей объяснил. Его очень заинтересовала сама Ханна – не многие приземленные валили его с ног и тыкали ему в лицо ружьем. Дан чувствовал в ней уверенность, единение с самой собой. Все то, чего не хватало ему самому. Он поначалу цинично относился к ее наивности в отношении людей, к филантропии, а она смеялась над ним. Так бессовестно и дерзко. Но Дан это принимал и со временем задумался о правильности своих суждений. Что-то в нем стремительно оттаивало, а он был и не против. Ему нравились перемены.

Ханна не возвращалась домой, пока через год не пришло сообщение от местных адъютов, наблюдавших за ее семьей. Мать умерла.

Дан был удивлен, что Ханна до последнего не срывалась и не плакала. Ей явно хотелось, но отчего-то она не могла. Или не хотела при нем? Как бы то ни было, он настоял, что сопроводит ее. Так ведь проще – разделять с кем-то свое горе. Думалось, у Ханны уже не осталось сил спорить.