— Филипп? — зазвенел знакомый голос Лины. По обе стороны от нее сидели Аби и Марк Эго, и все трое сияли своими улыбками, словно новые лампы, что светили у них над головами.

Только сейчас все, кто был вовлечен в работу над сценой, обернулись в его сторону.

— Ооо! Филипп! — бросились они встречать его с тем же рвением, с которым они только что работали. — Ты где был? Мы ждали тебя, понимали, что работаешь и не хотели мешать.

— Я вчера все же решил помешать, — важно заявил Марк Эго, чинно проходя между рядами кресел, тем самым задерживая спешивших за ним следом Лину и Аби. — Ты чего это телефон отключил, а?

— Он разрядился.

— А зарядить не пробовал?

— Пробовал, но там другая проблема: что то с кабелем. Так вот и хожу без телефона.

— И как тебе?

— Как-то непривычно… А где Аарон? — решил уточнить Филипп, не досчитавшись одного из друзей.

— Выбежал за кофе, — успокоила его Я'эль. — Мы-то подумали, что это он вошел, поэтому не среагировали.

— Да, вы были хорошо сконцентрированы на процессе, — облегченно сказал Филипп. — И прав ли я, предполагая — судя по той мизансцене, которую я увидел — что вы отрабатывали сцену знакомства Омида с Жасмин в баре?

— Так и есть, — подтвердил его догадку Саад. — Хотя что тут странного: мы оба сидим, рядом с нами люди, мы общаемся друг с другом…

— Вы можете сидеть и дома, а люди рядом — актеры, помогающие в данную минуту с текстом, — утвердительно прозвучал контраргумент Филиппа. — Но то, как вы сидели, как смотрели друг на друга, ваши позы — мне это все не оставило выбора: это было знакомство. Вам даже не обязательно было говорить что-либо.

Так, под общие возгласы одобрения, состоялось возвращение Филиппа после недельного отпуска поневоле. Понимая, что труды, которые он вкладывал в любимое дело и всем сердцем желал, чтобы его любили и все остальные участники, не пропали зря и огонь страсти не угас, Филипп вдруг почувствовал необычайную гордость.

То было новое чувство особой гордости, которое он раньше еще не испытывал. Скорее всего, он не смог бы его правильно описать, если бы его об этом попросили, и не исключено, что тому виной было бы крепко державшее его за плечо чувство стыда. Он хотел бы ослабить эту хватку и оттолкнуть от себя эту обличающую длань, но это чувство усиливалось и вгоняло его в цикл. Филиппу было стыдно за то, что он смалодушничал и исчез со сцены, никого не предупредив об этом, никому не рассказав о своем состоянии, ни с кем не поделившись своими сомнениями. Ему было стыдно еще и за то, что повел за собой поверивших в него людей, а потом свалил, подвергнув их риску последовать его путем. Ему было страшно подумать о том чувстве, которое он ощутил бы, не найдя в помещении театра никого, кроме Ленни, добросовестно проделавшего половину доверенной ему работы и уверенно продвигавшемуся к своей очередной Победе — никого, кто бы знал о том, каким он являлся человеком.