«Боже мой, как же вас тут много! Как много в мире одиноких, беззащитных душ, и все они сейчас лежат так же, как и…»

Он вдруг вспомнил тонущий труп Малышки, и на секунду ему показалось, что все эти дети вдруг превратились в Малышек, и ему стало страшно. Но в это самое мгновение он заметил маленькую девочку, молчаливо и внимательно следящую за ним в оба своих больших глаза.

«Не выдавать чувства! Только не выдавать чувства!» — напоминал он сам себе в уме.

— Ты кто? — тихо спросила она.

Казалось бы, такой простой вопрос, под стать тем, которые он так любил задавать другим, а в последнее время и самому себе, но Омиду показалось, что он целых несколько минут пытался найти на него ответ.

«Как ей ответить кто я, когда я сам уже не знаю?!» — спросил он сам себя, и где-то глубоко внутри он вдруг услышал ответ, эхом отразившийся от его словно превратившейся в листы меди кожи: «Говори правду!».

— Я пришел к вам в гости. Меня зовут Омид, и я принес всем вам подарки: книжки, игрушки и сладости. Их вам раздадут после того, как вы все проснетесь, — прошептал он так, чтобы девочка четко расслышала все слова, и никто бы от них не проснулся.

— Ты добрый. Наверное, ты мой папа, да?

Внутренний голос молчал. Не дожидаясь более от него ответа, Омид обернулся к молодой няне, которая все еще стояла в дверном проходе и видела, как он из последних сил сдерживал крик души, а по перекошенному лицу потекли из покрасневших глаз тяжелые слезы. Лет двадцати пяти-двадцати шести, она тем не менее держалась стойко и не выдавала никаких эмоций. За свои годы она уже успела навидаться подобного, и сердце у нее разрывалось не раз. Потом оно снова срасталось, и свободного от шрамов места на нем уже не осталось.

— Ты мой папа, да? — снова услышал он детский голос позади себя.

Словно это был последний шанс, способный оживить его погибшее сердце — последнее, решающее, окончательное колебание частиц в воздухе, рожденное душой этой девочки, сидящей на смятой подушке в углу своей обветшалой кроватки, и воплощенное ее слабенькими легкими и неокрепшими голосовыми связками. Последний звук во всей Вселенной, после угасания которого необратимо наступит вечная тьма.

— Да… — сначала неуверенно, а после, кивнув несколько раз, уже смелее ответил Омид, утирая едкие соленые слезы с лица ладонями, словно омываясь ими и осознавая суть происходящего с ним изменения. Внутри него вдруг засиял яркий свет, и тело его теперь было не бумажным или медным, а самым настоящим — человеческим.

— А где ты был?

— О! — неосторожно громко выдал Омид и, немного от этого смутившись, улыбнулся. — А я тебе потом расскажу. Ты, наверное, мне не поверишь, но я так много путешествовал, что даже начал забывать твое имя, представляешь?