Мать, несносная женщина, в очередной раз не посчиталась с его желаниями. Ярхо бы предпочел начать с кого-нибудь другого.
Он бы догадался еще раньше, если бы она играла, но Рацлава сидела в стеклянной тишине. В палате из водянистого сапфира: пол был в крупных пологих наростах, один из которых заменял Рацлаве скамью. Ярхо отметил, в каком неудачном зале осталась слепая, – столько неровностей и помех. Он неспешно обогнул их все – вздутые глыбки, из которых камнерезы выточили сундучки; обтесанные утолщения, заменявшие столы и кресла.
Ярхо знал, что перед летним солнцеворотом марлы стремились угодить драконьим женам больше обычного. На Рацлаве не было ничего, кроме простого белого платья, – значит, так захотела она сама. Раньше марлы увешивали ее украшениями, а теперь никаких грузных перстней, браслетов и височных колец, должно быть, отвлекающих своим позвякиванием, – ничего, только чистая белизна.
Служанки всегда слишком привязывались к драконьим женам. Когда все заканчивалось, они уволакивали мертвых в подземный грот, где обмывали их, обряжали и оплакивали. Сармат пытался запретить им превращать Матерь-гору в усыпальницу – рычал драконом, угрожал человеком. Марлы шарахались, но упрямо продолжали ухаживать за драконьими женами даже после их смерти. Печаль марл была глубже их страха, и в конце концов Сармат махнул рукой.
– Здравствуй, – сказала Рацлава.
У нее было удивительно спокойное лицо. Ярхо бы даже сказал, умиротворенное. Но обе кисти крест-накрест лежали на коленях и дрожали. А когда Рацлава заговорила, ее голос сорвался – она сжала губы и вытянула шею; выдержала мгновение, чтобы оправиться.
– Слышала, твой брат погиб. Соболезную.
Ярхо не ответил.
– Жаль, правда, не тот, чьей смерти я бы обрадовалась.
Она горько хихикнула, и Ярхо подошел ближе.
– Ты торопишься?
– Нет. Еще есть время.
– Хорошо. – Она улыбнулась. Подушечки пальцев расправили складку на коленях. – Это хорошо…
Когда Сармат боялся, что воины Ярхо стали бы по привычке рубить и грязно резать, он знал: сам Ярхо, если того требовало дело, умел быть точным и осторожным. Он смотрел на Рацлаву снизу вверх и слушал ее, заведя руки за спину. На поясе у него висел нож: одновременно Ярхо примечал открытую шею с доступной жилкой и тело, не скрытое пышными слоями одежд. Но он бы лучше пробил ей сердце, так вышло бы быстрее и легче – удар Ярхо был поставлен хорошо. Мужская грудь, женская – без разницы, Ярхо знал, как пронзить с одного прицельного толчка.
Говорили, в нем не осталось ни капли милосердия – тогда что