– Это правда? – спросил я. – Ты что-то украл у своих спутников?
Гальва стояла рядом с Йорбез, своей Калар Сарам, а Норригаль подошла ко мне. Как быстро мы делимся по странам, откуда бы ни были сами музыканты. Я по-прежнему не имел понятия, что у них за акцент, и не слышал, чтобы они говорили иначе, чем на холтийском.
За Бижа ответила Наж, потому что он продолжал причитать: «Ох-ох-ох».
– Наверное, он и впрямь украл, но это не его вина. Она сама положила открытую сумку сверху так, что он увидел хлеб. А он не может ничего с собой поделать, когда видит хлеб. Никто из нас не может. Мы любим хлеб.
– Кто ж его не любит!
Я тут же припомнил, как человек-медведь говорил: «
– Прости-и-ите! – проговорил Биж через прижатый к носу подол рубахи, которым пытался унять кровь.
В свете звезд сверкнул его тощий живот. Он опустил подол и посмотрел на свежее пятно, а я заметил хлебные крошки в его жиденькой бородке. Биж выглядел лет на тридцать, но борода у него была как у четырнадцатилетнего подростка.
– Значит, ты больше не будешь так делать? – спросил я.
Он кивнул с жалобным видом.
– Не бу-у-уду. Если она закроет су-у-умку, – сказал он, всхлипнув на последнем слове.
Наж и Горбол обхватили его руками, пытаясь защитить. Гальва положилась на решение Йорбез. Ее наставница посмотрела на Бижа так, будто собиралась проткнуть ему печенку, но лишь презрительно смахнула каплю крови со своего спадина и вложила меч в ножны. Мне сказать было нечего.
Я не из тех, кто ни разу в жизни не крал.
– Хрен с тобой, – сказала Йорбез, указывая на плачущего барабанщика. – На этот раз я просто закрою сумку.
На следующий день мы остановились возле ручья, пересекавшего предгорья самого западного хребта Соляных гор, и отошли вчетвером чуть в сторону от трех наших, так сказать, музыкантов. Пару раз они пробовали что-то сыграть, но это было так ужасно, что после первой попытки мы пригрозили побить их камнями, а после второй – отрубить голову. Никто из нас понятия не имел, почему мы их терпим. Из-за этого даже возник спор, и, как выяснилось, те, кто лучше умел пользоваться магией, относились к нелепой троице снисходительней.
– Я думаю, старик подшутил над нами, – сказала Йорбез. – От них никакой пользы, и он это знал. А теперь смеется над тем, что мы взяли их и сберегли ему веревку, на которой их нужно было повесить.
Гальва была такого же мнения:
– Я не видела, чтобы они сделали хоть что-то хорошее, только объедали и задерживали нас.