Во-вторых, у Фульвира хватало разума, чтобы решить, чем поделиться, а что оставить при себе. И хватало безумия, чтобы перевернуть все с ног на голову. Отец или нет, но он ничего мне не был должен, даже доброго слова на прощание. И хотя без его птиц-убийц нас всех, вероятно, перебили бы гоблины, я чувствовал, что задолжал ему еще меньше.

Особенно после того, как увидел, на что еще способны корвиды.

Подойдя к дереву, возле которого были привязаны наши ослы, мы застали картину жуткой бойни. Три корвида, из тех, что повстречались мне прошлой ночью, потрошили ослицу, которую я назвал Анни. Ту, на которой ехала Норригаль. Своему ослу я имени не дал. Он мне не нравился. Но это была милая Анни, мертвая, как ушедшее лето, а огромные черные птицы с жадностью глотали куски мяса и довольно каркали.

– Ох, мать вашу! Нет! – всхлипнула Норригаль.

– Dalgatha maia! Jilnaedus corvistus chodadus! Merdu! – прошипела Гальва.

Где-то вдалеке закричал осел.

– Драные твари! – сказал я, натягивая тетиву.

– Нет! – остановила меня Гальва и опустила мой лук с самым близким к ужасу выражением, какое я только видел в ее глазах.

Мы попятились.

И тронулись в дорогу пешком.

Едва мы подошли к пролому в каменной стене, что уводил прочь от владений Фульвира, как дом колдуна выдернул из каменистой земли четыре корня размером с дерево каждый, словно это были якоря. А потом этот улей на ножках зашагал в другом направлении под завесой осыпающейся земли, раскачиваясь из стороны в сторону, но каким-то непостижимым образом удерживаясь на слишком узкой для него тропе. Мы отвернулись и пошли дальше, мимо неподвижно лежавшего на земле глиняного человека, мертвого, если только он когда-то был живым. Узенькая струйка крови вытекала из-под него и смешивалась с ручейком дождевой воды, возвращая его душу, если он ее имел, обратно в землю.

Последнее свидетельство могущества Фульвира было самым печальным, хотя и божественным. Болр, молровский бог храбрости, сделал то, о чем не позаботился сам колдун, – попрощался с нами. Маленький медведь с человеческим лицом ковылял рядом, наблюдая за тем, как мы уходим. Я был уверен, что это глупое создание, что под лицом человека прячется медвежий мозг и он не способен ни на что большее, кроме как подталкивать носом тарелку и просить хлеба с маслом. Но когда я уже собирался отвернуться, он помахал мне. А я помахал в ответ. Я глядел в его покрасневшие глаза и знал, что щеки его мокры не только от дождя, зарядившего перед нашим уходом. Он понимал, что его бросили. Фульвир выгнал Болра из клетки, как будто он был просто еще одним ненужным столом, оставленным под дождем. Было бы милосердней убить смешанника, но раз уж Фульвир рассудил, что Болр сможет позаботиться о себе в диком лесу, кто я такой, чтобы лишить беднягу этого шанса? Все мы хотим жить, так ведь? Не знаю, что случилось с Сава’авом и Малмраной, взял ли с собой Фульвир в порыве невиданного великодушия маленького Фотаннона или просто велел одному из человекобыков придушить его. Но едва я успел подумать, что уже не смогу сильней возненавидеть бессердечного старого мерзавца, пусть даже и спасителя мира людей, как музыканты заиграли нескладную противную песню. И я смог.