Гальва открыла рот, как будто собиралась ответить, но так ничего и не сказала.

– Твоя любовь к королеве достойна уважения, – сказала Норригаль.

Мужчина с квадратной бородой что-то пробурчал, и его жена зашипела в ответ.

– Так и знала, что он захочет пива, – объяснила она. – Рада была поговорить с вами на холтийском. Да наполнит удача ваши кладовые.

– И твои тоже, – сказала Норригаль.

Вскоре они скрылись из виду.

Мы еще не одолели горы, но были уже в Аустриме.

Что невозможно забыть, однажды побывав в Аустриме, так это цвет. Он какой-то более золотистый, и не только потому, что стоял месяц винокурень. Деревья уже окрасились золотом, но не все, а только один вид, который мне прежде не встречался. Их листья шелестели и трепетали на ветру. Это были не березы, но что-то похожее на березу. Кора легко сдиралась и казалась белой, как дорогая бумага или не самое свежее полотно.

Мы спустились с Соляных гор и остановились на ночлег возле рощи этих деревьев, и вот тогда-то Йорбез едва не убила одного из музыкантов.

Была седьмая ночь винокурня, я стоял на страже и старался не уснуть, то и дело прохаживаясь, взмахивая руками или бегая на месте, чтобы разогнать кровь. Было очень похоже, что снег выпадет еще до того, как мы оставим горы, но ночь выдалась ясная, хотя и довольно холодная. Звезды светили необычайно ярко, и я развлекался тем, что пытался опознать созвездия. Сначала я выследил рога Быка, потом отыскал Топор и Ягненка, но это было легко. В конце концов я различил и бедро Летней Девы, которая не поднимается высоко над горами, а потом снова опустится на зиму для свидания со Счастливчиком, который поднял руки в радостном приветствии или, как утверждали циники, в знак того, что сдается.

– Убери свои chodadu руки от моей сумки, bercaou! – закричала вдруг Йорбез.

Она переворотом вскочила на ноги и выхватила из ножен яйцерез. Я подбежал к ней, смущенный тем, что меня застали глазеющим на звезды, но к моему появлению все уже кончилось. Лезвие мелькнуло так быстро, что я не разглядел движения, пока оно не остановилось. Биж заскулил, заплясал от боли и поднес руки к носу. Потом отнял их и уставился на каплю крови на ладони. Я заметил, что у него пропал самый кончик носа. Он снова приложил руки к лицу, и его ладонь окрасилась вторым пятном.

– Это справедливо, – сказала мне Йорбез. – Справедливо, когда каждый может опознать вора. Он украл мой хлеб.

Биж не пытался ничего отрицать, только жалобно и виновато стонал. Наж и Горбол подбежали и встали между ним и рассерженной спантийкой, готовой, казалось, распотрошить барабанщика, если тот поднимет на нее глаза. Но он благоразумно не стал этого делать. Двое других музыкантов двигались очень осторожно, все время держа руки на виду.