Услышав слова Смертного Меча, Пурси Лоскуток побледнела.

Тогда заговорил я, движимый чувством долга:

— Нападение из засады, достойное труса. Позор вам, сударь.

Рыцарь замер:

— Осторожнее, поэт. Объяснись, будь любезен.

— Вину за все те трагедии, о которых вы говорили, нельзя возложить к нежным ногам госпожи Лоскуток. Все это лишь ошибки, свойственные мужчинам, когда они пересекают роковую линию между зрителями и исполнителем. Искусство предназначается всем без исключения, но магия его состоит в создании иллюзии, будто оно адресовано только вам. Таков дар искусства, понимаете, рыцарь? И потому оно достойно почитания, а не презрения. В тот миг, когда зритель, впадая в чудовищный самообман, пытается заявить свои права на то, что в действительности принадлежит всем, он совершает величайшее преступление, желая незаконно обладать тем, что не его по праву. Еще до выступления танцовщицы он исходит из самого низменного предположения. Да как он смеет? Перед лицом подобного преступления все остальные поклонники госпожи Лоскуток просто обязаны встать между нею и этим человеком.

— Что ты в данный момент и делаешь, — заметил Апто Канавалиан (он был по-своему мудр, этот уважаемый, весьма умный и крайне наблюдательный критик).

Я скромно склонил голову.

Тульгорд Виз явно нервничал. Он что-то проворчал и отвел взгляд, жуя бороду и покусывая губу, неуютно ерзая и шаркая ногами, а затем вдруг нашел какую-то неполадку на левом наплечнике и занялся ею, тихо бормоча себе под нос. Все это заставило меня со всей остротой сделать вывод, что он всерьез раздражен.

— И все-таки я требую подробностей, — заявил Крошка Певун, яростно глядя на меня, будто готовый броситься в драку пес.

— Будучи невинной девицей, она, естественно, не ведала всех тайн амурных похождений…

— Чего-чего? — спросил Мошка.

— Она ничего не знала про секс, — перефразировал я.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Апто.

Я чуть помедлил, глядя на это несчастное, похожее на лиса подобие человека.

— Что делаю?

— Все усложняешь.

— Возможно, потому, что я сам человек непростой.

— Но от твоих слов люди хмурятся, моргают или просто недоумевают. Какой в том смысл?

— Уважаемый, — сказал я, — вас избрали судьей, но вам, похоже, абсолютно неведомы магические свойства языка. Смею утверждать, что ценность простоты прискорбно преувеличена. Естественно, порой прямота вполне приемлема, но ценность таких случаев в неожиданности, а неожиданность невозможна, если она окружена банальностями…