Если же я скажу вам, что был свидетелем и того и другого, что сам я как смиренно кланялся, так и отшатывался в ужасе при виде бессмысленного святотатства, — поверите ли вы моим словам, когда я со всей уверенностью заявляю о существовании бесчисленного множества миров, пребывающих в вечном столкновении друг с другом, и о том, что единственное чудо, которое хоть чего-то стоит, — это наша способность договориться о чем угодно?

Ничто не воняет хуже, чем чужая моча. Если не верите мне, друзья, то попробуйте какое-то время побыть в моей шкуре.

И потому я и поныне с нежностью вспоминаю Равнодушного Бога — если он в самом деле был богом, обитавшим в треснутом горшке головы Арпо Снисхода, — за все то чистое наслаждение, каковое он находил в движениях своей крепко сжатой правой руки. Ибо то, что в итоге извергалось, несло в себе радость, будучи намного предпочтительнее, чем куда менее приятная альтернатива.

Имя Аваса Дидиона Блика не столь уж малоизвестно среди поставщиков развлечений, если не культуры, по всему Семиградью, и, прожив столь долгую жизнь, я пользуюсь определенным, пусть и скромным уважением. Это не принесло мне особого богатства, не считая личного удовлетворения теми канонами словесности, коими были отмечены усилия всей моей жизни, а, как всем известно, удовлетворение — весьма неустойчивое состояние ума, которое угасает столь же быстро, как и вспыхивает. Если бы мне пришлось защищать эти достаточно слабые каноны и их еще более слабую репутацию — вряд ли бы я чувствовал себя слишком уютно.

И в чем значение сего скромного признания? В том-то и вопрос.

Смертный Меч Тульгорд Виз изготовился к бою. Его закованные в броню руки сжимали оружие, а жемчужный блеск доспехов ослеплял своим благородным сиянием. Глаза Тульгорда напоминали яростные наконечники стрел, наложенных на туго натянутую тетиву праведного предвкушения. Борода его вздыбилась, подобно иглам на заднице разъяренного дикобраза. На носу проступила алая паутина вен. Зубы его скрежетали, ноздри раздулись, а позади него тянулось облако странных запахов.

Трое братьев Певунов шагали единым живым щитом, внезапно ощетинившимся алебардами, а также двуручными и даже трехручными мечами. В центре командовал закутанный в медвежью шкуру Крошка, а слева и справа от него шли в моржовых шкурах Мошка и Блоха, образуя этакую звероподобную стену, которой явно не помешало бы хорошенько помыться. Позади них вышагивала Услада с царственным видом беременной королевы, не реагирующей на непристойные сплетни завистников.

Стек Маринд все так же ехал во главе, держа арбалет наготове. В двух тысячах шагов впереди дорога поднималась, образуя неровный гребень, за которым не было ничего, кроме неба. На фоне зловеще близкого горизонта развевались покосившиеся знамена, с которых, подобно крыльям нанизанных на копья птиц, свисали выцветшие на солнце тряпки. Стек то и дело оборачивался в седле, бросая взгляд на Певунов, которые, двигаясь в пешем строю, задавали темп всему мстительному войску. Их медлительность явно вызывала у него зубовный скрежет.