Помедлив, она покачала головой. И более не произнесла ни слова.

Появилась Пустелла:

— Кто-нибудь видел голову Красавчика? Я ее потеряла. Кто-нибудь?

«— Вы верите, что искусство играет в реальном мире хоть какую-то роль?

— Воистину непростой вопрос. Прежде всего — чье искусство?

Я лишь пожал плечами:

— Только не спрашивайте меня, умоляю».

Ножи, гарроты, яды — до чего же примитивно. О, на протяжении своей долгой и прославленной карьеры я пользовался ими всеми, как и подобает человеку моей профессии, но вот что я вам скажу: нет ничего слаще, чем убийство словом, и сладость эта, мои дорогие друзья, и поныне остается столь же свежей, как и много лет назад, на том пыльном гребне, что отмечал собой конец Дороги Треснутого Горшка.

Получил ли я свою награду от Пурси Лоскуток? Что ж, в ночь бурного веселья по случаю присвоения звания Величайшего Творца Столетия Борзу Нервену (до чего же яркой восходящей звезде!) она нашла меня среди улыбающегося людского водоворота, и мы удивительно долго с ней говорили, а потом…

Из чувства скромности не стану продолжать.

С тех пор прошло немало времени (месяцы, годы?), прежде чем мне довелось встретить внушающих ужас негемотов, желанную добычу десятков тысяч охотников с каменным взглядом, и за несколькими кубками вина мы затронули несколько тем, сдувая с них пыль и — признаюсь, весьма осторожно — знакомясь друг с другом. Но даже не будь той интригующей ночи, всем должно быть ясно, что истинный поэт никогда не оставляет историю недосказанной. Разве вы станете отрицать, что необходимо связать воедино все ее нити? Или если не связать, то хотя бы прижечь, сунув в рот пальцы, чтобы унять боль от ожога.

Так что, пока заря будит дремлющих птиц в этом роскошном саду, жены потягиваются в своих гнездышках, а мотыльки ныряют под листья, позвольте мне вновь вернуться в те времена, к последней моей истории, которая, уверяю вас, будет милосердно краткой.

Итак…

— Вот истинная мера самоубийственной спешки цивилизации, — сказал Бошелен. — Даже пустячное промедление в… день, два?.. оказывается столь ужасающим для ее несчастных рабов, что сама смерть становится предпочтительнее. — Он махнул рукой в перчатке в сторону пыльного облака над далеким берегом.

Эмансипор Риз затянулся трубкой и покачал головой:

— Они что, ослепли, хозяин? Вот чего я никак не пойму. Мы были уже тут, и вряд ли старый паромщик собирался поворачивать назад. Они опоздали, только и всего. Это-то меня и озадачивает, сударь.

Бошелен погладил бороду:

— И вас все еще удивляет мое навязчивое желание, скажем так, приспособить превратности цивилизации к потребностям ее наиболее разумных членов? Именно так… — Помолчав, он откашлялся и продолжил: — Корбал Брош говорит, что город, который мы увидим утром, стонет под гнетом некоего Равнодушного Бога, и, признаться, это навело нас на кое-какие мысли.