— Да. Одна жена. — Если бы он удачно закончил это поручение, получил бы, по меньшей мере, еще одну, а возможно, и четыре; он отбросил эти мысли.

— Но ты любил Эйр. При жизни она была симпатичной, я это видела. Она любила тебя?

Он медленно кивнул:

— Когда она была жива, я не раз спрашивал. Она не любила говорить об этом. Сейчас она мертва, и я знаю, что она любила меня.

* * *

— Я знаю, патера, что это должно иметь большое значение для тебя, и мне очень жаль. — Лицо Синели, обрамленное металлической рамкой стекла, было почти комически извиняющимся.

— Почему? — Шелк сидел в кресле с низкой спинкой, лицом к ней. — Потому что мое яйцо будет холодным? Я уверен, что кухня пришлет другое, если я захочу.

— Мы все собрались. — Синель глубоко вздохнула, ее чудовищные груди поднялись, как опрокинутые лодки. — Гагарка и я, генерал Мята, Сержи и другие солдаты, Паук и патера Наковальня, и эти сивиллы. Майтера Лес, майтера Клен и все остальные, не помню их имен.

— Сомневаюсь, что это имеет значение, — сказал ей Шелк. — И что вы там обсуждали?

— Все, но особенно стрельбу. Было так много… о, привет, Ги! Мне очень жаль, на самом деле, только патера сказал, что вы закончили и завтракаете.

— Птица есть, — объявил Орев с плеча Гиацинт.

— Я нервный, блох спиц![45] — возразил Клещ.

Она утихомирила их обоих и поставила перед Шелком тарелку и подставку с тостами.

— Привет, Син. Вы с Гагаркой тоже поженились?

— Мы говорили об этом, но мы хотим, чтобы патера сделал это, как для Моли и ее солдата.

— Я знаю этого солдата. — Гиацинт поставила перед Шелком подставку для яиц. — И Гагарку я тоже знаю. Пусть милость Киприды будет на вас обоих. Тебе она понадобится.

— Гагарка — правильный пацан. — Синель мигнула. — Ты сама должна знать, как с ним иметь дело.

Шелк прочистил горло.