— Нет. Если говорить о морали, то я хуже тебя, потому что я испытывал жалость, хоть какие-то чувства, и я все еще могу их испытывать. Думаю, это делает меня хуже тебя.

Я уставилась на него между сиденьями.

— Метафизическая связь со мной заставляет тебя страдать от этих мыслей?

Никки едва заметно пожал плечами.

— Я не помню, чтобы раньше мне было от них плохо, так что, наверное, да. Но я знаю, что в какой-то момент я уже больше не наслаждался той болью, которую причинял. Это больше не веселило и не заводило меня — ничего такого, что я мог бы объяснить тебе, Анита.

— Ты верлев. Ты любишь мясо и кровь. — Произнес Олаф.

— В плане еды — да, но не в плане секса.

— Я тебе не верю.

— Олаф, я уже говорил, что мне плевать, веришь ты мне или нет.

Была у меня одна мысль, но я не знала, стоит ли ее озвучивать. Я совсем забыла, что когда Никки так близко от меня, достаточно просто подумать о чем-то, и вовсе не обязательно говорить вслух.

— Ага, думаю, это так. — Ответил он мне.

— Спасибо, что признаешь это. — Сказал Олаф.

— Я не с тобой разговариваю. Я говорил с Анитой.

— Она ничего не сказала… А, ты вновь прочел ее мысли.

— Прочел.

— С какой из ее мыслей ты согласился?

— Что мне нравятся игры на грани и бондаж с осознанными рисками, но ты серийный убийца, так что после определенной точки, в которой мои жертвы теряли для меня свою сексуальность, для тебя они все еще ее сохраняли.

— Это не похоже на мысли Аниты.

— Никки меня перефразировал. — Пояснила я.

— Что конкретно ты подумала? — Уточнил Олаф.