Вдалеке всё ещё гремели выстрелы, наверняка Клык с горсткой собратьев огрызаются. Эти так просто не сдадутся. Неожиданно Максиана охватила гордость за смельчаков с изувеченными Легионом душами, но готовых отдать последнюю каплю крови за честь и свободу. Они ведь могли сбежать, пока солдаты расправлялись с мирными жителями, но вместо этого остались встретить врага лицом к лицу, не надеясь победить, нет, но в отчаянной ярости желая лишь одного — заставить ублюдков заплатить подороже.

За частоколом, нервно похрапывая и тряся гривами, ожидал табун лошадей, оставленный под присмотром нескольких солдат. У ворот, в дрожащем свете факелов, неподвижно лежали дозорные с перерезанными глотками и прорванными мечами куртками. Каким-то немыслимым образом их застали врасплох, не дав поднять тревогу.

Всё-таки у Исайлума не было ни единого шанса. Тем ужасом, сотворённым у Материнской Скорби, Перо подписало себе смертный приговор, и возмездие свободных оставалось лишь вопросом времени. Но кто бы мог подумать, что на них выйдут так быстро! А ведь он просил Севира не вмешиваться. И вот кому сделалось лучше от спасения какого-то там сановника? Тем несчастным, погребённым под стенами собственных домов? А может, этим невинным, всего лишь не сумевшим смириться с жестоким законом? Или Твин, потерявшей своего возлюбленного? Какой в этом всём смысл?

Максиана не страшила позорная казнь, ожидающая его в столице, он почти о ней не думал, но его до дрожи в коленках пугала мысль, что все эти кровавые реки пролились, по сути, из-за него, и, что ещё хуже, понапрасну, ведь он так и не совершил ничего достойного. Да, кто-то мог бы сказать, что от него ничего не зависело, что глупо вешать на себя ответственность за чужие поступки, ведь Севир проигнорировал его требование, Сто Тридцать Шестой не по его прихоти стёр с лица земли десятки домов, не в его честь сейчас полыхает Исайлум — единственное убежище осквернённых. Но если тщательно переосмыслить события, тянущиеся тончайшей нитью от того проклятого вечера, когда он рассказал Ровене правду о смерти Урсуса, разве не его слова положили начало всей этой трагедии? Будь он хоть на толику мудрее, придержи он свой язык, не погибли бы львы в схватке со скорпионами в стенах каструма, остались бы невредимыми ни в чём не повинные люди, и кровь невинных не пролилась бы на свободных землях Исайлума, предназначенного спасать жизни, но ставшего погребальным кострищем своему создателю и могилой десяткам невинных душ.

Опустошённый, не чувствуя ни боли, ни негодования, ни терзаний совести, Максиан смотрел на языки пламени, взвивающиеся к чёрному небу, вдыхал удушающий, пропитанный дымом и смертью воздух, прислушивался к выстрелам, всё реже разрывающим невыносимо-тоскливую тишину.