— Не «как», господин принцепс! — зло процедил Бродяга. — Они все до единого истинные герои! Эти твари нам за всё заплатят! И за Джорджа с Идой, и за маленькую Бекку, и за Слепого Дена… За всех! За каждую пролитую каплю нашей крови!

— Мне жаль это говорить, но забудь о реванше, друг мой, — Максиан печально вздохнул. — Севира больше нет, как и Пера, впрочем. Нас осталась жалкая горстка, и единственное, о чём мы должны сейчас волноваться, как выжить в этих землях без крова и припасов.

— А кто сказал, что мы здесь останемся? — Клык недобро осклабился. — Нет, господин принцепс, проводим наших с честью, и больше в этих землях нам делать нечего. И зря вы так насчёт Пера! Да, Севир мёртв, Исайлум уничтожен, но вы забыли про Керса с его скорпионами.

— Я уже повторял тысячу раз, этот ваш Керс безнадёжен. Он угробит и вас, и…

— Знаете, господин Максиан, — перебил Бродяга. — Вот слушаю вас, и диву даюсь: вы будто мои мысли читаете. Слово в слово. Но давайте начистоту, какой у нас выбор? За ним пошли скорпионы, его признали вожаком. Да, засранец перегнул палку, но если судить по справедливости, не так уж он и плох, просто поддался ярости, а Севир с ним не справился, но, может, у вас получится? Как вы там, свободные, говорите: «Не можешь победить врага — возглавь его»?

Что-то в его словах было. Не в выборе — не совсем, смысл, скорее, сводился к ответственности. Оставить мальчишку вариться в собственной ярости, даже не попытавшись направить его силу в нужное русло — это поступок труса, инфантильного слюнтяя, каковым раньше он, Максиан, и являлся. Но раз уж прежняя стратегия оказалась чудовищно провальной, не пора ли сменить её, коли выпала такая возможность?

Глава 29

Глава 29

С блаженным стоном Морок повалился в траву, раскинул руки и издал долгий протяжный вой, подражая туннельному псу. Харо устроился у склона сплошной скальной гряды, тянущейся на километры в обе стороны высоченной рыжей стеной. Лук он бережно положил рядом, туда же почти пустой колчан — простенький старый футляр из потёртой кожи.

Небо, как никогда, казалось особенно ярким, глубоким, словно Рубиновое море, которое он толком не видел, но именно таким и представлял, только вместо морской живности в этой синеве вальяжно плыли лохматые облака. Бледно-зелёная степь, сплошь покрытая тёмными пятнами колючих кустарников, простиралась до самого горизонта, изредка перемежаясь со скудными клочками деревьев. И только на юге, откуда они и пришли, чернел густой лес — как раз его Харо и видел из окна дома Бернарда, поначалу приняв за рощу.