И пока они забирались на лошадей, ординарий хлестнул по крупу вороного жеребца:

— Пошёл! Давай!

Тот с возмущённым ржанием рванул прочь, за ним тут же последовали несколько сородичей, подгоняемые грозными криками и щелчками хлыста. Табун начинал стремительно редеть. Успев схватить за поводья норовившую сбежать лошадь, Бродяга запрыгнул в седло, и только тогда Клык пришпорил своего скакуна, направив в сторону двух холмов, на запад.

Когда Исайлум остался далеко позади, они перешли на шаг. Угрюмое молчание тянулось довольно долго. Максиан не решался заговорить, да и слов подходящих не находилось. Для этих двоих поселение было единственным домом, символом свободы, символом новой жизни. И всё это теперь превратилось в пепел.

Клык прервал молчание первым:

— Анника сказала, вы спасли её.

— Она жива?!

— Угу.

Ну хоть какая-то добрая весть!

— Много ещё выживших?

— Около дюжины, — Бродяга раздосадованно шмыгнул носом. — Вот мрази! Детей-то за что?

— Мы для них хуже зверья, — Клык горестно отмахнулся. — Чему тут удивляться!

— Надеюсь, твоя семья не пострадала? — Максиан посмотрел на ординария.

Тот покачал головой:

— С ними всё в порядке.

— Я искренне счастлив это слышать! А куда мы едем, кстати?

— К Малому холму, там все наши, — пояснил Клык.

— А кто тогда в Исайлуме отстреливался?

— Грайпер с Блантом и вроде ещё кто-то из сельчан, точно не скажу. Мы пытались помочь, но их крепко за задницы взяли — не прорваться, разве что полечь рядом с ними.

— Они погибли как герои!