– Можешь.

Он наливает им обоим по глотку скотча. Он мерцает, как янтарь, на дне хрустальных стаканов, отражает отблески огня, и, когда Уэс вкладывает ей в руку стакан, она вдыхает до боли знакомый аромат. Торф и древесный дым.

– Сколько же лет я его не пробовала, – говорит она.

– Но все-таки пробовала. С тобой не соскучишься.

– Всего один раз. А ты?

Он плюхается в соседнее кресло и закидывает ноги на кофейный столик.

– Я тебя умоляю! Эта бутылка стоит дороже, чем вся моя жизнь. Но, признаться, я рад, что произвожу такое впечатление, если ты считаешь, что я пил скотч, а не дешевое пиво.

Маргарет вздыхает досадливо и ласково. Вращая скотч в своем стакане, она вдруг сознает всю нереальность происходящего. Будто она подглядывает в окно за другой Маргарет с ее счастливой семейной жизнью, которую она для себя не рисовала даже в воображении. Ей и в голову не приходило, что она может существовать за пределами материнской тени, да она этого и не желала никогда.

И все же она здесь, утопает в отблесках огня и темно-карих глазах Уэса. Почти романтика. Но прежде чем она позволяет себе расчувствоваться, он подается к ней и спрашивает:

– Провозгласим тост?

– За что?

– За победу.

– За победу, – эхом повторяет она.

Звенят их соприкоснувшиеся стаканы. Пока они пьют, он смотрит на нее поверх края, и разгадать выражение его лица она не в состоянии. Узел напряжения у нее внутри затягивается, становится приятно тугим.

– Что? – спрашивает она.

– Ничего, – голос у него такой же теплый, как скотч у нее в желудке.

– Держать язык за зубами – это на тебя не похоже.

– Только потому, что ты попросила. И буду держать впредь, потому что не хочу наседать на тебя, даже если мне больно каждый раз, когда ты так смотришь на меня, потому что я же заранее знаю, что ты ответишь, и… почему? – Он решительно ставит стакан на стол, недоуменно хмуря брови. – Почему ты не разрешаешь мне об этом говорить?

Маргарет не помнит, когда в последний раз кто-нибудь говорил ей, что любит ее. Ей невыносима сама мысль об этих трех словах. Они камнем падают у нее внутри, и каждое последующее звучит фальшивее предыдущего. Ей не хочется видеть, как он обидится, заметив недоверие в ее глазах. Не хочется слышать, как сама запнется, пытаясь ответить на это признание. Это даже к лучшему, что они молчат о своем неравнодушии, оставаясь на безопасной территории благовидного отрицания.

Любовь ужасает ее. Однако разубеждать его она не хочет. Ведь он смотрит на нее в таком отчаянии. И она не желает, чтобы он отказался от нее.