Щербатов обеспокоенно смотрел ей в лицо.

— Здорова ли ты, дорогая моя? Ты совсем бледна. Хочешь, уложу тебя спать? Но лучше б поесть сперва. Вот, выпей сладкого чаю, это поможет.

Сейчас ему будет больно. Не так больно, конечно, как если бы его придавило рухнувшим куполом храма. Но все равно немного больно, он успел до некоторой степени привязаться к ней…

Так уж сложилась ее жизнь, что она беспокоится сейчас о чувствах человека, которого собралась раздавить бетонными плитами.

Саша взяла фарфоровую чашечку в обе руки и выпила чай залпом, будто водку. Стало чуть легче. Андрей налил еще чаю, размешал сахар.

Саша уставилась на стол, за которым ужинала каждый день, будто впервые увидела его. Надо же, сколько в этом доме еды… Страна голодает, а здесь стол ломится от такой прекрасной еды… Что ж, она, пожалуй, поест сейчас. Едва ли доведется еще.

Любопытно, ее заставят раздеться перед расстрелом? В ЧК так делали — никакая одежда не оказывалась лишней, времена-то скудные. Да и теперь времена скудные. Впрочем, нравы при Новом порядке пуританские, так что, может, и не разденут.

Да вообще повезет, если расстреляют сразу. Пусть она отчасти устойчива к красному протоколу, однако есть и другие методы извлечения информации. Не такие удобные, но вполне действенные. Иллюзий о какой-то своей особой несгибаемости у нее давно уже нет. Сектантов не жаль, туда им и дорога. Аким, прости, не свезло тебе с комиссаром…

Саша не спеша намазала кусок булки желтым сливочным маслом. Положила сверху ломтик форели. Запила сладким чаем — Щербатов налил ей еще чашку. Ничего вкуснее она в жизни не ела. Отчего она так мало ценила это прежде?

— Съешь что-нибудь еще? — спросил Андрей. — Или лучше отвести тебя в постель?

В постель. В постель — это хорошо. Она может затащить его в постель напоследок. Она же всегда хотела его, вот так просто. Час-другой погоды не сделают. Скажет потом. Напоследок — это будет сладко.

Нет, так нельзя. Слишком жестоко. По отношению к нему — жестоко. Довольно жестокости уже. Довольно этого всего.

— Андрей, есть то, что я должна тебе сказать.

— Нет, родная моя, — живо возразил он. — Не стоит, право же. Я ведь знаю, что тревожит тебя…

Саша вцепилась в столешницу, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. Скатерть смялась, посуда жалобно звякнула. Пара стоящих на краю бокалов на тоненьких ножках упала, усеяв паркет хрустальными осколками.

— Ты… знаешь?! Как?

— Ну разумеется, знаю, — он поднялся из-за стола, с шумом отодвинув стул. Принялся ходить по комнате, заложив руку за спину. — Я сам разбередил твою рану, извини за высокопарность… нашу общую рану. Ввел тебя в заблуждение, обманул, хоть и не имел такого намерения. Ты ведь понимаешь, что на самом деле я никуда не могу уехать. И тем более не могу увезти тебя, вернуть тебе свободу. Я не должен был этого тебе обещать.