Ну разумеется, он говорил о себе! Люди всегда думают прежде всего о себе. Это же так по-человечески…

— Я ведь причинил тебе боль?

— Нет! — ответила Саша чуть быстрее, чем следовало. — То есть да, немного… Ей-богу, что тут такого-то… У всех случаются… моменты слабости.

Она много раз видела Князева мертвецки пьяным, Антонова — в черной меланхолии, да и сама временами орала и бросалась на стены. Служба в ЧК научила: если полагаешь, будто у человека нет скрытых пороков и уязвимых мест — значит, ты просто плохо выполняешь оперативную работу.

— Но я-то — не все! — возразил Щербатов с горячностью, обыкновенно ему не свойственной. — Понимаешь, Саша, я не должен был, не имел права поддаваться слабости. Обязательства, возложенные на меня… моя, если угодно, роль в истории… Я должен соответствовать. И дело даже не в том, что я обидел тебя, хоть и это уже достаточно скверно. Дело в том, что я предаю самого себя такими вот, как ты выражаешься, моментами слабости.

— Но почему?

Едва ли это важно по сравнению с тем признанием, которое ей предстояло совершить. Однако лучше, наверно, сперва выслушать Андрея, раз уж ему приспело выговориться…

— Пойми, Саша, я не лгал тебе осознанно, — Щербатов наконец перестал мерять шагами комнату и сел за стол напротив. — Во мне и правда есть подлое и трусливое желание прекратить начатое. Снять с себя ответственность. Уехать на другой конец света… благо, средства позволяют. Жить в мире и покое. С тобой, возможно… если мы оба будем этого хотеть. Но главное — вдали от кровавой каши, которую мы заварили и все никак не можем расхлебать…

Саша глубоко, свободно вздохнула. То ли от сладкого чая, то ли от слов Андрея ясность мысли возвращалась.

— Я понимаю. Это так… так по-человечески, Андрей.

— В том-то и дело, — он тяжко вздохнул. — Это человеческое, слишком человеческое. А тот, кто принял на себя ответственность за будущее великой страны, обязан переступить через человеческое в себе.

— Ты полагаешь?

— Да, я в этом совершенно убежден. Понимаешь, Саша… если человек избрал великую судьбу, значит, нет такой жертвы, которую он не должен быть готов принести. Это касается и его самого, и тех, кто ему дорог.

— Раз ты так говоришь, — медленно сказала Саша, — значит, верно, так оно и есть.

Первый закон войны: если ты не готов зайти столь же далеко, как твой противник — ты обречен на поражение.

Она воевала уже слишком давно, чтобы согласиться на поражение.

— Я немедленно расстался бы с тобой, Саша, если бы полагал, что ты делаешь меня слабее, — сказал Щербатов, глядя ей прямо в лицо. — Но ты ведь не воспользовалась моей оплошностью для того, чтобы меня расшатать… Тебе самой было больно, и все же ты попыталась вернуть меня в разум. Несмотря на твое прошлое, я вижу тебя той женщиной, какая и должна быть моей спутницей. Быть может, нам вовсе не обязательно расставаться? Если, разумеется, ты сама не передумала после того, как видела меня в ту безобразную минуту.