Они склонялись над коробом, Ингвёр почти касалась головой его головы, и Хольти от этого так пробирало волнение, что было трудно сосредоточиться на деле.

– Ты ее глаза видел?

Потом Ингвёр подошла к Олаву, улыбнулась и показала взглядом на тех двоих: нас слышат. Олав молчал, но по лицу его было видно все, что он хотел сказать.

Один из пленных приподнял его, помог осторожно стянуть рубаху, чтобы Ингвёр могла снять наложенную утром повязку.

– Мой сын ведь не посылал тебя сюда? – шепнул Олав, когда Ингвёр, склонившись над ним, осторожно резала ножницами ветошь у него на боку. – Он же не сошел с ума?

– Он ничего не знает. Я буду ухаживать за тобой, дядя, а ты ни о чем не беспокойся! – громче, ласково произнесла она.

Олав не хуже самой Ингвёр понимал, как строго нужно оберегать ее тайну. Да если Эйрик проведает, что к нему заявилась Бьёрнова вирд-кона… Но зачем заявилась? Лежи здесь раненым сам Бьёрн конунг – это было бы объяснимо. Даже, может быть, старик разволновался, что останется без ближайшего помощника, если Олав умрет. Это могло быть. Бьёрн конунг хоть и обладает нравом росомахи, он все-таки Олаву отец. Но чтобы он прислал сюда свою юную вирд-кону? Опытная старуха здесь была бы полезнее. Олав не находил никакого объяснения и даже усомнился, не вышла ли Ингвёр из его горячечных видений.

– Это конунг тебя прислал?

Олав уже приметил Хольти, чье присутствие явно указывало на волю Бьёрна Старого. Но Ингвёр только улыбнулась одними губами и не ответила.

Не представляя себе ее целей, Олав испытывал такую сильную тревогу, что у него снова началась легкая лихорадка и Ингвёр пришлось поить его отваром ивовой коры.

В последующие дни молодая лекарка так же преданно ухаживала за «дядей». Снефрид несколько раз заходила проверить, как у них дела, но видела, что повязки делаются умело и опрятно. И непохоже, чтобы она имела целью что-то выведать: по доброй воле Ингвёр выходила из кладовки только в отхожее место, расположенное за женским покоем. Альрек утром и вечером сам наведывался, чтобы сопроводить ее за стол. Ингвёр пыталась было отказаться от этой чести, но Альрек изобразил величайшее удивление: почему она не хочет поесть со своими родичами – с ним и Эйриком? Они же ей все равно что двоюродные братья! Или в ее глазах они недостойны разделить с нею хлеб? Олав ведь не умирает, чтобы его нельзя было оставить даже ненадолго. Ингвёр повиновалась, но ела мало, уклонялась от настойчивых попыток вовлечь ее в беседу и уходил из-за стола при первой возможности. Она видела, что Альрек пожирает ее глазами, но у нее было слишком много причин избегать тесного общения, и она держалась настолько замкнуто, насколько это допускала вежливость.