Когда их не слышали посторонние, она расспрашивала Олава – что ему известно о Снефрид? В этом любопытстве Олав не видел ничего особенного. Его рассказ подозрений о колдовской сущности Снефрид не подтверждал. Олав, привыкший разбирать тяжбы, хорошо запоминал их обстоятиельства и теперь мог подробно рассказать Ингвёр всю сагу об Ульваре: как муж Снефрид уехал за товаром, как эти корабли стали добычей Эйрика, как минувшей зимой появились сведения, что-де Ульвар еще до того товар проиграл, как его фелаги искали свидетелей, чтобы взыскать с жены стоимость своей доли… Ингвёр осторожно спросила, не считает ли Олав Снефрид сведущей в колдостве, но он покачал головой. Это путаница: отец Снефрид был известным эрилем, мастером резать оберегающие руны, и тетка ее по матери тоже была сведуща в разных таких делах. Ее даже госпожа Алов каждую зиму приглашала к себе на йоль и просила предсказывать будущее. Сама же Снефрид знает только целебные травы и заклинания, но это знает почти каждая умная женщина. И да, он… э, не сомневается, что ее связь с Эйриком… э, самого обычного рода, они ночуют в одном спальном чулане.

И тем не менее при каждой мимолетной встрече со Снефрид уверенность Ингвёр крепла. «У этой женщины два облика и два имени», – сказали ей духи. Очень может быть, что в Кунгсгорде живет не племянница, а ее тетка, принявшая облик племянницы. Дружба якобы покойной тетки с госпожой Алов тоже была не просто так. Через пару дней Ингвёр уже не сомневалась: это и есть Хравнхильд, омолодившаяся колдовством в ночь Середины Лета. Может быть, этот ее облик только до конца лета и продержится. И что вирд-кона Эйрика – именно она.

* * *

Шла третья ночь после приезда «племянницы» к Олаву. Ингвёр спала на полках, где раньше стояли бочонки с какими-то припасами – Снефрид прислала ей тюфяк, подушку и одеяло, – а Хольти и двое хирдманов – на сене на полу. Шла самая темная часть ночи, когда Хольти разбудило легкое касание к лицу – и тут же мягкая ладонь закрыла ему рот. В первый миг он дернулся, но тут же понял, чья эта рука – нежная, ничуть не вражеская.

– Молчи! – в самое ухо шепнул ему голос Ингвёр; он почувствовал тепло ее дыхания, и его пробрало волнение.

В кладовке было темно, похрапывал Олав, слышалось сонное сопение хирдманов. Ингвёр прилегла рядом с Хольти, чтобы удобно было говорить ему на ухо, и его проняло влечение, сейчас совершенно неуместное.

– Нечего больше тянуть, иначе она может что-то заподозрить, – шептала Ингвёр, почти касаясь губами его уха; Хольти ощущал блаженство ее близости и с трудом вникал в слова – а ведь каждое из этих слов было о жизни и смерти. – Утром, как рассветет. Она выходит рано, идет в хлев, где доят коров и коз. Ты будешь ждать ее там, за погребом. Вот, возьми.