* * *

Изможденные порождения Тьмы угрюмо брели по бескрайним равнинам, почти бессознательно переставляя ноющие ноги. С каждым шагом в горячий плотный воздух поднималось крохотное облачко пыли, которое медленно оседало на безжизненную землю под тяжестью испепеляющих солнечных лучей. Вокруг царила неподвижная пустота, лишь изредка тревожимая потоками обжигающего песка, гонимого редкими ветрами.

Шаг за шагом. Ахин брел впереди, уставившись воспаленными глазами в размытую полосу горизонта. Воздух врывался в его измученные легкие, обжигая высохшее горло, и с хрипом вылетал наружу. Голова гудела. Казалось, что из ушей вот-вот потечет пенящийся мозг. Беспощадное солнце прожигало одержимого насквозь, даже затененная сторона тела мучительно зудела, словно была охвачена невидимым пламенем.

Но к Диолаю Пустоши отнеслись с большей жестокостью. Угольно-серая кожа сонзера покрылась темно-бардовыми пятнами, на которые даже смотреть было больно. Он волочил за собой кольчугу и поправлял ремни портупеи, натершие кровавые язвы. Не раз им был проклят тот день, когда он додумался нацепить на себя все это оружие. Пытаясь спрятаться от солнца, Диолай несколько раз целиком заматывался в тряпки, врученные женой старосты Орина, но тогда он сразу же начинал потеть с такой силой, что возможность свариться в собственном соку уже не казалась метафорой. Однако стоило ему хоть немного оголиться, как назойливый ветер тут же швырял в измученную кожу миллионы песчинок, иглами впивающихся в ожоги. И не было конца его страданиям…

Зато Трехрукий по-прежнему не испытывал каких-либо неудобств, если не считать скованность движений. Еще с него постепенно осыпалась кожа, являя свету иссохшую потемневшую плоть, но мертвеца это нисколько не беспокоило. Глядя на него, Ахин и Диолай на полном серьезе начали завидовать трупу.

А ведь прошло всего два дня в Пустошах.

— Когда это закончится? — простонал сонзера, изо всех сил стараясь не поддаться искушению почесаться. Горький опыт говорил, что так зуд и боль станут только сильнее.

— Ты уже раз десять за сегодня задавал этот вопрос, — прохрипел Ахин.

— Двенадцать, — невозмутимо произнес Трехрукий. — Я считал.

Диолай едва не захныкал:

— Тебе заняться нечем, что ли?

— В Пустошах-то? — мертвец отрицательно помотал головой. С его шеи слетела шелуха отсохшей кожи.

Прищурив глаза, одержимый посмотрел на солнце, расползшееся по небу огромным ярким пятном. Полдень, не иначе. Вечер наступит не скоро. Но оно, может, и к лучшему — ночь в Пустошах едва ли приятнее дня. Темнота, резко контрастирующий холод и все тот же вездесущий песок.