– Понимаешь? – Глаза у него блеснули в темноте. – Ты жила в своей лесной сказке, занятая тем, что привыкала быть чем-то вроде божества, пока я старался держать все под контролем в чужой для меня стране ради женщины, которая так ни разу и не сказала, взаимна ли моя любовь, а теперь я еще и не знаю, что вообще к ней чувствую.
Глубокая ночь испокон веков лучше всего подходила для исповедей.
Рэд вздохнула.
– Ты прав. Я не способна тебя понять и не должна указывать тебе, что делать. – Она помолчала. – Прости меня, Раффи. За все.
– И ты меня.
Он тоже помолчал, и Рэд почувствовала, что ему еще есть что сказать, но он не совсем понимает как. Подбирать слова для такого было нелегко.
– Тебе еще снились эти сны? – спросил он наконец. – Как тот, о котором ты мне рассказывала, с деревом.
– Раз или два, – ответила Рэд. – А что?
– То, что мне они больше не снились. – Он казался почти пристыженным, словно отсутствие сновидений было серьезнейшим обвинением. – Только тот.
Рэд ковырнула кожу возле ногтя.
– Это… плохо?
– По-моему, плохо, – пробормотал Раффи, устало проводя рукой по лицу. – Они перестали мне сниться, когда… когда я понял, что больше не знаю, как к ней отношусь.
Ах вот оно что.
– Раффи, – мягко сказала Рэд. – Все в порядке. Правда.
– Мне так совсем не кажется. Мне кажется, что я ее подвожу.
– Нельзя никого подвести, честно признавая собственные чувства.
Голос из сновидений говорил ей, что Сердцедрево может быть открыто лишь равной любовью. А Раффи больше не понимал, какого рода любовь он чувствует к Нив. Значит, имело какое-то значение, кому именно снятся такие сны.
Диколесье вновь пустилось в цвет вдоль ее позвонков. В очередной раз подтверждая, что Рэд права.
– Ты замечательный друг, Раффи, – тихо продолжила она. – Именно в таком будет нуждаться Нив, когда вернется.