Церин размышлял о том, как получилось, что оба мира пересеклись? Если это были отдельные континенты, меж которых протекает Великий океан, то возможно ли такое даже магическим образом? Может, все-таки, они с Джамбудвипы? Одного из слоев космического пирога. Так может выйти, что слои просто слиплись на время, и теперь можно беспрепятственно попадать друг другу в гости. Потеряет ли мать тогда интерес к Харше, если будет знать, что та не с другого континента? Он наклонился к окну. Внизу копошились слуги, выкладывая дорожки новыми камнями. Вздохнул как-то обреченно. Тоска одолевала его все последние дни, и он не находил в себе ни сил, ни энергии, чтобы продолжать писать. С грустью поднял часть пергаментов, и потасовав их как огромные игральные карты, вновь положил на место чувствуя не то груз, не то усталость только от одного этого действия. Опустошенность. Но несмотря на ощущение упадка, в этом присутствовал некий комфорт. Совершенная грусть окутывала его пушистой мягкостью. Он знал о причине, по крайней мере, хоть что-то знал конкретно. Окруженный хаотичным беспорядком, чувствовал себя здесь дома. Будто этот беспорядок часть его личности и если нарушить хоть что-то, то и он сам уже не будет прежним. Но ей не понравится. Она даже с камней пыль сдувает. Такая строгая, как и мать. Даже как-то боязно думать о ней в такой привольной форме. Будто открывается дверь… Так…это будет так. Он вдруг открывает ей дверь, и она вползает сюда, оглядывается по сторонам. Ищет. Она что-то ищет, как и его мать только что искала. Ах, да, точно, присаживайся сюда. Он мысленно скинул все свитки на пол демонстративным широким жестом. И лишь бы не покраснеть, потому что уже при мысли об этом нарочито показном жесте лицо загорелось. Ладно, не будем так. Надо будет убрать эти свитки аккуратнее. И вообще, если я буду заранее знать, что она придет, то уж смогу подготовить место. Но все же хочется, чтобы она видела. Чтобы сама поняла и лицезрела то, как он презрительно относится к своему положению, к деньгам, вещам, роскоши. Это будет проявляться во всем. Его жестах, повадках, в том, как он замусорил свою царскую комнату, словно это свинарник. Демонстративно, так что это даже смешит мать, но все же является частью его натуры. Этот беспорядок говорил лишь о том, что он важен Церину не сам по себе, а как антипод всему тому, что окружало его с детства. Если бы его родители были неряхами, но он бы в ответ вылизывал каждый квадратный сантиметр. И вот она заходит, садится на это место. А он будет стоять здесь рядом, возле окна, уперев локоть в каменный выступ. Вот так, как сейчас стоит, небрежно глядя в сторону. Он подбоченился, представляя свою позу. А она должна все-таки заинтересоваться этими книгами, что лежат вокруг, свидетелями его образованности. Наверняка ей будет все в диковинку. Ведь так бережет те два текста, что дал ей лама Чова, каждый день читает и перечитывает, постоянно уточняя у меня значения новых тибетских слов, а потом положит руку на бумагу и смотрит куда-то вдаль. Все думает и думает. Может так по часу сидеть, неподвижно глядя в облака. Церин чувствовал, что это бережная забота о книгах, которая проявляется в ее жестах, происходит от того, что она видела их слишком мало. Ее происхождение неясно, но двигается она не как простушка, хотя не имеет золота. Примут ли ее родители без украшений? Вроде при дворе это нечто неприличное. И Церин хотел бы дальше продолжать эти мечтания не имеющие начала и конца, как в дверь постучали. Слуга приглашал к ужину.