Глава 29: Дохлая крыса на стене

Глава 29: Дохлая крыса на стене

– Готов?

Гоблинович кивнул. Он знал: сейчас будет очень плохо. Ложась в материализатор, он чувствовал невольный страх, как перед любой болезненной процедурой. «Отвык я от этого», – подумал елдыринец. С тех пор, как он стал цензором, ему разрешили не сдавать чистый энтузиазм. Зато работать приходилось целыми днями – так, что не всегда хватало времени на пьесу.

Гардиальд опустил рычаг и принялся вслух читать произведение. Гоблинович испытал привычную боль в голове – до тех пор, пока совсем невозможно стало думать. Когда же всё закончилось, он ещё долго приходил в себя. Гардиальд в это время возился с ёмкостью.

– Ну что? – спросил Иннокентий, немного оклемавшись.

– Чистейший, – констатировал Гардиальд.

Гоблинович приподнялся и сел.

– Выходит, годное произведение? – спросил он.

– Возможно, годное, – сказал Гардиальд. – Или посредственность.

– Или посредственность, – повторил Гоблинович.

Иннокентий надел халат, и оба экспериментатора отправились в гостиную. Стоял поздний вечер. Старик, должно быть, давно спал. Гоблинович включил вытяжку, достал сигареты и пригласил Гардиальда присесть в огромное кресло, а сам занял софу напротив. Между ними находился небольшой стол, по-старомодному укрытый скатертью.

– Ну вот, – сказал Гоблинович, закуривая. – Только зря в материализатор лез… Теперь точно пару дней работать не смогу. Понятия не имею, что делать с этим романом!

Гардиальд задумчиво выпустил дым.

– Всё это как-то неправильно, – внезапно проговорил он.

– Что именно? – удивился Иннокентий.

– То, что мы делаем. Иногда мне кажется, что наша борьба с отупляющим искусством вырождается во что-то ещё более отупляющее.

Гоблинович уставился на него с испуганным недоумением – так, как верующие смотрят на богохульников.

– Знаешь, – продолжал Гардиальд, – когда я только-только начинал партизанить, то совсем не так представлял себе победу…

Гоблинович смотрел на него молча. В глубине души он чувствовал то же самое – и боялся признаться в этом даже себе. Исаак и Хельмимира спасли его от пьянства; потом он вступил в отряд – и его жалкая жизнь обрела, наконец, радость и смысл… Разумеется, Иннокентий был предан идеям партизан и даже хотел пожертвовать собой во имя благой цели. В последнее время он видел, что понимал эту цель не так, как Хельмимира. Но кто он был такой, чтобы осуждать её «диктат хорошего»? Лишь философское отношение к жизни спасало его от лишних терзаний.