– Победа есть победа, – пространно сказал Гоблинович.

– Ну, если твоей целью было только одержать верх, – усмехнулся Гардиальд. – А я-то думал, мы боремся за что-то большее, чем просто заменить Харальдюфа…

– Ты недоволен, что он мёртв?

– Он мёртв, а методы его живы. Ты, например, зачем пошёл в отряд?

Застигнутый врасплох, Гоблинович медлил с ответом.

– Ну, – потянул он после паузы, – как это «зачем»? Хотел справедливости. Чтобы люди скотами не становились, как у нас в Старокозлищенске… Ты сам разве не за это боролся?

– Я много за что боролся… В том числе, за свободу мысли. За то, чтобы человеку не затыкали рот, когда он создал, к примеру, фильм, и пытается показать его миру… И что в итоге? Меня назначают главным киноцензором! А я при этом сижу и думаю: мы предатели или идиоты?

Иннокентий молчал.

– Мы свернули не туда, – уверенно продолжал Гардиальд. – Хельмимира помешалась на древних авторах. Цензуру проходят считанные призведения. Из-за этого на рынке дефицит, и публика восполняет его за счёт подпольного ширпотреба. У подпольщиков теперь покупают не Умберто Эко, а какую-нибудь «Невесту-девственницу»… Спрашивается: что изменилось? Ради чего погибали наши товарищи? Ты знал, например, что у Харальдюфа тоже были свои цензоры?

– Э, нет, брат, не путай, – усмехнулся Гоблинович. – Харальдюф достойные произведения запрещал, а мы за качество боремся. Харальдюф на полуграмотном народе заработать пытался, а мы этот народ, считай, бесплатно просвещаем…

– Просвещаем, – согласился Гардиальд. – Только вот какой ценой? Скажи мне: что свежее и самобытное может появиться там, где творца постоянно загоняют в рамки? Вот и получается, что «диктат хорошего» – это та же Программа Всеобщей Дебилизации, только с противоположным знаком.

Иннокентий был ошарашен. Гардиальд высказал, казалось бы, крамольную мысль – и одновременно елдыринец чувствовал, что внутренне с ней согласен. Какая-то часть его всё ещё пыталась оправдать Хельмимиру, однако Гоблинович понимал: где нет свободы слова – там нет прогресса мысли.

– И что же ты предлагаешь? – спросил он, помолчав.

– К чёрту цензуру, вот что, – категорично заявил Гардиальд.

– Как же без цензуры? – удивился Иннокентий. – Народ опять тупеть начнёт…

Гардиальд вздохнул, одновременно выпуская дым.

– Если честно, я пока ещё не понял, как это работает, – признался он с горькой усмешкой. – Нужно заставлять их думать, прививать им вкус – но делать это так, чтобы не душить в них творческую жилку… Хельмимира действует грубо. Она пытается создать стерильное пространство, где будут существовать только шедевры – а ведь это утопия. Сокровища растут из семян таланта на перегное посредственности.